Вознесенная - Паркер Леннокс

Я наклонилась к его ладони — к этому человеку, который вырастил меня как родную.

— Я люблю тебя. Ты ведь знаешь?

— Знаю, — он обнял меня за плечи, притягивая ближе. — Я тоже тебя люблю, рыбка. Вас обоих. Больше, чем все звезды на небе.

Это была фраза из детства, он говорил ее, когда мы просыпались от кошмаров или когда нужно было «поцеловать, чтобы прошло» содранную коленку. Он не произносил ее уже много лет, и сейчас от этих слов у меня перехватило дыхание.

И тогда на меня обрушилась вся тяжесть происходящего. Завтра жрецы призовут тех, кто достиг соответствующего возраста. Всех шестнадцати лет и старше, у кого есть дары, обяжут выйти вперед на празднике. Одни придут добровольно, увлеченные мечтами о божественности и бессмертной силе. Других вытолкнут соседи, жаждущие выслужиться, или родственники, искренне верящие, что Испытания — это честь, которой их близкие достойны. А кто-то просто боится жить рядом с теми, у кого есть дары.

Мы уже проходили через это. В детстве мои способности не проявились к празднику, но в шестнадцать лет я провела все торжество, почти не дыша, в ужасе, что каждый брошенный в мою сторону взгляд означает разоблачение. Нам удавалось избегать подозрений так долго, но это вовсе не значило, что мы в безопасности.

Я обвела взглядом пещеру, стараясь запомнить все. Каждого.

Они не имели ни малейшего представления. Никто из них не знал, что среди них есть та, кто может обрушить на всех разрушение. Что само мое существование уже угроза всему этому: Солткресту, Солнцевороту, каждой традиции и каждому человеку, которого я когда-либо любила.

А Сулин… Боги, что бы они с ним сделали, если бы узнали правду?

— Я… — слова застряли в горле. Как сказать ему, что я боюсь не за себя? Что мысль о том, что он может заплатить за мои тайны, вызывает у меня тошноту? Что сильнее всего меня пугает цена, которую за мое разоблачение может заплатить он?

— Мне страшно, — выдавила я наконец.

Его рука крепче сжалась у меня на плече.

— Из-за завтрашнего дня?

Я кивнула, не доверяя собственному голосу.

— Послушай, — он повернул меня к себе, его ладони были мягкими, уверенными. — Что бы ни случилось завтра, что бы жрецы ни сделали или не сказали, ничто, слышишь, ничто не изменит того, как много ты для меня значишь. И того, кто ты есть. Все остальное нам неподвластно.

Горячие, жгучие слезы уже навернулись на глаза.

— А если…

— Никаких «а если», — его голос стал твердым. — Ты моя дочь. Моя. Это все, что действительно важно. И я горжусь женщиной, которой ты стала. Горжусь твоей смелостью, твоей добротой, твоим умом, — он улыбнулся сквозь такие же сдерживаемые слезы. — Твоя мать тоже гордилась бы. Очень гордилась.

Не успела я ответить, как звук копыт по камню прорезал пьяное пение и фальшивую скрипку. Разговоры начали стихать, люди замечали ритмичный стук, эхом отдающийся от входа в пещеру, и поворачивали головы с нарастающим недоумением.

— Наверное, кто-то просто возвращается домой, — крикнул голос с другого конца пещеры.

Копыта звучали все ближе, к ним прибавился тихий звон упряжи и размеренный шаг лошадей.

У входа в пещеру вспыхнул свет факелов. Когда они приблизились, из темноты начали вырисовываться фигуры. Всадники в белых одеяниях.

Пение полностью оборвалось, когда главный из них спешился, его сапоги беззвучно коснулись песчаного пола. Он опустил капюшон, и отблески костра высветили черты лица, что были красивы той особой, граненой красотой: совершенные, холодные и каким-то образом неправильные.

— Добрый вечер, — произнес он, голос легко разнесся по внезапно затихшей пещере. — Искренне надеюсь, что мы не помешали.

За его спиной другие двигались с той же неестественной грацией, выстраиваясь у входа в пещеру, словно фигуры на шахматной доске.

Жрец улыбнулся, и его белые зубы блеснули в умирающем свете костра.

Воздаяние



— Должен признать, Солнцеворот куда более… оживленный, чем я ожидал от такой простой деревни.

Никто не двинулся. Никто не заговорил.

— Разумеется, мы планировали дождаться завтрашней официальной церемонии, чтобы заняться делами, — продолжил жрец тем же почти светским тоном. — Но когда мы услышали музыку, смех, разносящийся из этих пещер… — он улыбнулся. — Что ж, мы просто не смогли удержаться и не присоединиться к вашему празднику.

Вино в желудке словно превратилось в кислоту. Вокруг я физически ощутила, как по толпе проходит волна напряжения.

— Видите ли, — продолжил жрец, обводя взглядом пещеру, — наше пребывание в вашей очаровательной деревеньке оказалось весьма… познавательным. Ваше гостеприимство было… достаточным.

Он остановился рядом с Хенриком, который сжимал скрипку так, словно она могла служить щитом.

— На прошлой неделе, — сказал жрец, — мы стали свидетелями весьма впечатляющего небесного явления над вашими утесами.

Сулин рядом со мной абсолютно застыл. Я не осмеливалась на него смотреть. Не осмеливалась дышать. Всплеск паники Тэтчера ударил меня сквозь связь острой иглой.

Улыбка жреца стала шире.

— Этой ночью среди вас благословенный.

Слова рухнули в пещеру, и от их удара наружу разошлись круги страха. Лица, которые я знала всю жизнь, изменились, и соседи начали смотреть друг на друга с внезапным подозрением.

— Итак, — жрец сцепил руки за спиной и начал медленно обходить костер. — Божественный закон требует, чтобы все благословенные предстали перед священными Испытаниями Вознесения. Это, как вы, несомненно, понимаете, высочайшая честь, которую может получить смертная душа.

Лжец. Слово вспыхнуло в сознании с такой силой, что я удивилась, как оно не сорвалось с губ.

— Однако, — продолжил он, и в голосе появилась фальшивая нотка сочувствия, — мы же не безрассудны. И мы не лишены милосердия. Мы понимаем, что некоторые из благословенных могут испытывать… нежелание принять свою судьбу. Страх — это естественно.

Его бледные глаза скользили по толпе, задерживаясь на одном лице за другим.

— Поэтому мы предлагаем этой благословенной душе возможность выйти вперед добровольно. Без вопросов.

Растянулась густая, удушающая тишина. Сердце гремело в груди. Каждый вдох казался предательством, каждое движение — способным привлечь их внимание.

Жрец позволил молчанию нарастать, явно наслаждаясь страхом, который он взращивал. Он прошел мимо Лиры, побледневшей как полотно. Мимо старейшины Кета, чьи руки дрожали вокруг чаши. Мимо детей, прижавшихся к ногам родителей.

— Ну же, — сказал жрец. — Неужели тот, кто сотворил столь великолепное зрелище, не обладает храбростью признать, что это его рук дело?

Скажичто-нибудь, в отчаянии приказала я себе. Выйди вперед.

Но горло будто сомкнулось. Ужас держал меня неподвижной так надежно, словно меня обратили в камень.

Двигайся.