Охота на мышку - Юлия Гетта

И он красивый. Успешный. Из очень уважаемой семьи. Мои одногруппницы, кто видел его, все пищат от восторга и в один голос твердят, как же мне повезло…

Почему же я тогда испытываю такие неприятные эмоции по отношению к своему жениху? Может, у меня и правда что-то не в порядке с психикой?

— Не возражаю. Дойду, — отвечаю я ему практически сквозь зубы.

— Танюш, ну хватит уже обижаться на меня за вчерашнее, — заискивающе просит Женя, останавливая машину у края школьного забора. — Я же извинился.

— Я не обижаюсь. Всё в порядке.

— Я не думал, что электрик так долго провозится с фарами. Ну и ты у подружки дома была. Не в торговом же центре и не на маникюре каком-нибудь. Могла бы и дождаться.

— Я и так два часа тебя ждала, мне домой хотелось. Устала сильно.

— Не два часа, а всего лишь пятьдесят минут.

Ну вот бесит он меня и всё. Не могу ничего с собой поделать.

— Я образно выразилась. Всё равно долго. За пятьдесят минут я могла сама уже три раза до дома дойти!

— Ну извини меня, пожалуйста, Танюш, так получилось просто, — примирительно произносит Женя. — Ты чего такая злая последнее время?

Тяжело вздыхаю. Действительно, я последние пару дней сама не своя. Женя в этом, конечно, не виноват. Виноват Сычев.

— Просто нервничаю из-за практики, не обращай внимания, — устало признаю я.

Мой жених легонько хлопает меня по коленке:

— Я уверен, ты справишься. Всё будет хорошо.

И наклоняется ко мне, чтобы поцеловать. А я неожиданно испытываю острое неприятие от его близости. Отворачиваюсь в последний миг, подставляя щеку вместо губ.

К счастью, Женю это нисколько не смущает. Он спокойно целует меня в щеку и откидывается обратно на спинку своего сидения.

— Напиши заранее, во сколько тебя сегодня забрать.

— Хорошо.

— Удачного дня, Танюш.

— И тебе.

Выхожу из машины в почти разобранном состоянии, готовая вот-вот разреветься. Да что со мной такое?

11. Взял и куда-то исчез

Сквозь сугробы на обочине пробираюсь к тротуару. У меня высокие сапожки, но в голенище всё же попадает снег. Беззвучно ругаюсь и шиплю, ощущая, как мгновенно промокают колготки и колет от холода кожу под ними. Добравшись до тротуара, пытаюсь выгрести белые хлопья из сапога, но уже слишком поздно. Они провалились слишком глубоко и почти полностью растаяли в тепле.

Впрочем, по мере приближения к зданию школы я напрочь забываю о неприятных ощущениях и промокшей ноге. Потому что риск встретить моего мучителя с каждым шагом увеличивается в геометрической прогрессии.

Сердце в груди колотится всё тревожнее. Дышать становится тяжелее. Я боюсь. Боюсь увидеть Сычева. Боюсь того, как он себя поведёт. Боюсь, что подонок мог уже показать кому-то или, того хуже, переслать мои фотографии своим друзьям. И моё положение кажется мне катастрофически безвыходным.

Будто лишь чудо сможет помочь. И катастрофы не случится.

Отчаянно надеясь на то самое чудо, я переступаю порог школы и иду в учительскую. Там выясняется, что Людмила Ивановна заболела и у меня есть шанс проявить себя как преподавателя и классного руководителя в реальных условиях. То есть, класс теперь какое-то время только на мне.

Это шокирует. Всё же Людмила Ивановна хоть и не слишком мне помогала, но я знала, что в любой момент могу обратиться к ней. Получить подсказку, поддержку, возможно, защиту. А теперь…

Но Мышкина я или нет? Я дочь своего отца и не имею права пасовать перед трудностями. Как-нибудь справлюсь без Людмилы Ивановны. Если только Сычёв не обнародует мои фотографии… И не опозорит меня при всех.

Чудо всё-таки происходит. Судя по записям учителей в журнале, Сычёв прогуливает занятия. Первым делом изучаю их, когда класс приходит ко мне на литературу. Сергея среди одноклассников нет. Зато его друзья все на месте. Улыбаются мне, немного заигрывают, отпускают неуместные шуточки. Но всё это выглядит вполне невинно. По сравнению с тем, что вытворял Сычёв. И я делаю вывод, что в классе пока никто не видел мои фото. Армагеддон ещё не наступил. И, возможно, у меня есть шанс на выживание…

Провожу урок, уже вполне уверенно. Если бы не вся эта ситуация с Сергеем, я бы могла гордиться собой. Но факт того, что я полностью завишу от милости подонка, без остановки скребёт по внутренностям тупым ножом.

Звенит звонок, и я отпускаю ребят на другие занятия, приготовившись ждать их возвращения. Шестым уроком у них русский язык, который тоже веду я.

На этот раз уже не только Сычёв, но и вся его компания друзей в классе не появляется. Ещё раз просматриваю журнал, разглядывая «н»-ки напротив фамилии своего мучителя. А вот его друзья на предыдущих уроках были. Только на мой почему-то не заявились.

Их наглость, конечно, поражает…

А ближе к концу урока в класс вламывается коренастая женщина в форме. В её руке — полупустая стеклянная бутылка с золотистой этикеткой. Похоже, из-под какого-то алкоголя. Выясняется, что эта женщина — закреплённый за школой участковый инспектор по делам несовершеннолетних. Она интересуется у меня, где Людмила Ивановна, а после заявляет, потрясая бутылкой, что поймала троих моих ребят в мужской раздевалке за распитием алкогольных напитков. Называет три фамилии, среди которых есть и Сычев. Просит связаться с родителями этих учеников и вызвать их в школу.

Делаю глубокий вдох. Жизнь меня к такому не готовила.

— Сычёва же сегодня вроде не было на уроках…

— Ой, да, то есть, не Сычев, а Стоянов, — поправляется инспекторша, недовольно поморщившись. — Значит, Ефимов, Власов и Стоянов. Их родителям позвоните.

— Подождите. А какое-то подтверждение есть? Насколько я знаю, в таких случаях составляется акт или проводится медицинское освидетельствование.

— Да они все сиганули в разные стороны, как только меня увидели, какое тут подтверждение, — фыркает инспекторша, снова потрясая бутылкой.

— В таком случае, ничем не могу помочь. Вдруг вы перепутали моих ребят с какими-то другими? Не хочется беспокоить родителей, если у вас нет доказательств.

Инспекторша выпучивает на меня свои неаккуратно подведенные глаза.

— Да я их как облупленных знаю, каждого в лицо!

— Сожалею, но ничем помочь не могу.

— Ладно… — Кажется, эта женщина не привыкла к отказам. Смотрит на меня, буквально испепеляя взглядом, но так и не находится, что сказать. Резко разворачивается и уходит, слишком яростно стуча своими невысокими каблуками.

Я бесшумно выдыхаю и опускаюсь за учительский стол.

— Ого, Татьяна Петровна, да вы, оказывается, наш