Дневник Дерека Драммона. История моей проклятой жизни - Кейтлин Эмилия Новак

Как только мы оказались в гуще событий, члены семьи разбрелись кто куда – каждый по своим интересам: кто-то пошел за элем, кто-то – наблюдать за игрой в кости, а кто-то – к шатру с гадающей старухой. Лето было в зените, и все казалось таким сочным, насыщенным, беззаботным.

Мы с Маргарет шли рука об руку, медленно, в своем темпе, мимо заготовленных костров, сложенных в высокие пирамиды. Их зажигают ближе к полуночи, чтобы отпугнуть злых духов – так гласит предание, ведь именно в эту ночь граница между мирами – между тем, что видимо, и тем, что сокрыто, – становится тонкой, как паутина. Открывается дорога потустороннему…

Эль и виски лились рекой. На этом празднике, как шутили местные жители, не пили разве что небесные ангелы. Запахи свежего хмеля, горячего мяса, специй и дыма от первых костров мгновенно закружили голову. Стоило лишь ступить на поле – и аромат праздника обволакивал с ног до головы.

К вечеру толпа становилась все более раскованной. Подвыпившие фермеры, оглушенные волынками и весельем, устраивали пляски у костров. Дети с визгом бегали между лавками, старухи раскладывали карты, парни пытались сорвать поцелуй с девичьих губ под шумный смех. Да, это был мой самый любимый праздник…

Солнце медленно садилось, окрашивая небо в золото и багрянец. И именно в этот момент, когда огни становились ярче, а веселье – громче, произошло нечто забавное. Пятеро подвыпивших фермеров, целый день косившихся на Маргарет, наконец решились. Они собрались в кучку и, переговариваясь, стали подталкивать друг друга локтями – поодиночке никто не решался подойти. Маргарет в округе была известна, ее уважали, но все же побаивались. К ней шли, только когда от скота уже отреклись деревенские знахарки и даже священник. И вот теперь, подпитые и осмелевшие, они подходили – осторожно, как к ведьминому костру. Просили совета, спрашивали о болячках скотины, мямлили про загноившиеся раны и неестественное поведение овец.

Я стоял рядом и не мог не улыбаться. Маргарет держалась спокойно, смотрела на них чуть свысока – не злорадно, а как смотрят на детей, которые слишком долго боялись того, чего не понимают. Отвечала кратко, по делу, без обаяния, но и без грубости. А я забавлялся этим зрелищем – словно наблюдал, как страх отступает перед здравым смыслом или, может быть, перед нуждой.

Жены фермеров стояли чуть поодаль, плотно прижавшись друг к другу, будто прятались за спинами своих мужей от невидимой опасности. Они украдкой бросали взгляды на Маргарет – быстрые, настороженные, полные тревоги. Казалось, они верили, что одно ее слово может обернуться сглазом, а неверный взгляд – навлечь на дом беду или проклятие. Но сама Маргарет оставалась невозмутимой. Эти взгляды ее не беспокоили, не раздражали, даже не удивляли. Она спокойно отвечала на вопросы – кратко, точно, без суеты, рассказывала о травах, о настоях, даже советовала, как укреплять пищеварение у ягнят в начале весны. И по мере того, как она говорила, напряжение среди мужчин вокруг нее ослабевало. Они начали расслабляться, понимать, что перед ними не ведьма с черной книгой и заговоренным ножом, а просто женщина, которая знает больше, чем они.

Маргарет не призывала их использовать страшные заклятия, не нашептывала темные слова, не доставала из-за пояса сушеных мышей. Она доступно объясняла, в чем суть проблем, и все больше мужчин начинали задавать вопросы. Вскоре их было уже не пятеро, а добрых два десятка. Почти все фермеры округи стояли вокруг моей невесты, внимательно слушая ее голос, который до сих пор многим казался «нечеловечески тихим».

Я подумывал было найти предлог, чтобы увести Маргарет прочь от этой толпы, но ее взгляд пригвоздил меня к месту. Она не произнесла ни слова, но этим взглядом дала понять: «Я здесь по собственной воле. Животные – моя работа. И мне не нужна сейчас защита». Что ж, с этим было не поспорить. Я постоял рядом еще немного, а потом, дав ей знак, что ненадолго отлучусь, двинулся к дальним шатрам. Там я встретил своих старых друзей – Хью и Арчи. Они, как всегда, были оживлены, с бокалами в руках, уже навеселе. Мы выпили вместе по пинте эля, поговорили о последних событиях в округе и о предстоящей свадьбе, на которую они оба были приглашены. Вспоминая юность, мы так смеялись, что на какое-то время я почувствовал себя совершенно беззаботно и легко.

Когда я уже собирался идти обратно – надеялся, что Маргарет вскоре освободится и мы сможем немного побыть наедине, – ко мне подошел Эндрюс, отец Элеонор. Он держал в руках бокал с темным ароматным напитком – явно более крепким, чем эль. Протянул его мне с вежливой улыбкой.

– За счастье молодых, – сказал негромко, глядя мне в глаза.

Я не мог отказать – был не вправе. Мне все еще было неловко перед ним и перед его дочерью.

Эндрюс расспрашивал меня о делах: об управлении хозяйством, о ремонте в замке, доволен ли я рабочими – словом, задавал вежливые вопросы, за которыми обычно прячется что-то недосказанное.

Мы разговаривали долго. Так долго, что я не сразу заметил, как в моих руках оказалась очередная кружка. Я пил и с каждым глотком чувствовал, как становлюсь все спокойнее и отстраненнее. Что-то размывалось в сознании. Звуки становились мягче, цвета – ярче, воздух – теплее.

Не знаю, зачем и почему, но мы начали медленно продвигаться сквозь толпу в сторону леса. Все происходило как бы само собой. Разговор шел гладко, смех людей звучал как музыка, мир играл яркими красками, которые мне не хотелось упускать. Я ловил себя на мысли, что не хочу возвращаться к реальности. Я хотел раствориться в этой легкости, в этом сладком, зыбком состоянии.

Это было не простое опьянение, нет… Что-то иное, чего я прежде не испытывал. Ни эль, ни вино, никакой другой напиток не мог произвести такое необъяснимое, мягкое, обволакивающее, опасное воздействие. Я чувствовал, что теряю связь с землей, со временем, с собой.

И вдруг, когда мы почти уже вышли за пределы поля и шум праздника остался где-то позади, в полумраке у края деревьев появилась фигура – Элеонор. Она стояла неподвижно, будто ждала, будто знала, что я появлюсь именно здесь и именно сейчас. Тихо и коротко что-то сказала – я даже не запомнил, что именно, – и мы продолжили идти втроем к кромке леса.

Элеонор обратилась ко мне с просьбой поговорить наедине, и я понял, что не то что говорить, но и