Дневник Дерека Драммона. История моей проклятой жизни - Кейтлин Эмилия Новак

стоять на ногах уже почти не могу. Я поднял руку в нерешительном жесте – как знак возражения или, может, мольбы, – но это не имело значения. Она что-то шепнула Эндрюсу – я не разобрал слов, затем взяла меня под руку и со странной интонацией, с которой мать обычно воздействует на ребенка, отчетливо проговорила:

– Дерек, тебе надо сесть. Ты устал. Выпей воды.

Я не сопротивлялся. Мы сделали всего несколько шагов в глубь леса, и она усадила меня на мягкую, теплую траву, подала фляжку. Я сделал глоток и обратил внимание, что Эндрюса с нами уже не было. Мы остались вдвоем. Вдруг все растворилось в тумане. Сначала я потерял чувство времени, потом – ощущение тела, не мог контролировать свои мысли. Сознание плавало в какой-то вязкой тьме. Я то словно проваливался в бездну – глухую, поглощающую, то выныривал в мир, где все дрожало, искривлялось, словно я смотрел на реальность через мутные преломляющие стекла. Мне казалось, что кто-то дотрагивается до моего лица, что я слышу имена, смех, шепот. Перед глазами вспыхивали образы – то Элеонор, то Маргарет.

Маргарет… Ее лицо появлялось и исчезало, будто звезда на темном небе – то близкая, то бесконечно далекая. Она что-то шептала – тихо, ласково. Я чувствовал ее дыхание у своего лица, ее губы, прикасающиеся к щеке, к виску. Мы лежали на траве. Она целовала меня.

Я не знал, где заканчивается морок и начинается реальность. Может быть, это была галлюцинация, может – желание. Сознание снова угасало, мир погружался в серую вату беспамятства. А потом, словно из другой вселенной, раздался голос, крик:

– Ты обесчестил мою дочь, негодяй!

Голос Эндрюса – громкий, хриплый, взбешенный – будто расколол тишину ночи.

– Ты должен исправить то, что натворил! Я требую немедленного разрыва помолвки с Маргарет и женитьбы на Элеонор! Ты обязан взять на себя ответственность за то, что сделал!

Я с трудом открыл глаза. Свет фонаря ударил в лицо – ослепляюще, больно. Голова кружилась, все плыло. Однако увиденное привело меня в сознание мгновенно. Маргарет! Она стояла рядом с Эндрюсом, и ее лицо было искажено болью – глубокой, настоящей, невыносимой. Болью от предательства. Я хотел крикнуть, дотянуться до нее, объяснить – но не мог пошевелиться. На мне лежала Элеонор с поднятыми юбками. Лицо она спрятала на моей груди, и я не видел ее глаз, не слышал ее слов, только чувствовал тяжесть ее тела и ужас. Маргарет сорвалась с места и кинулась прочь – в темноту, в густую чащу леса.

Едва придя в себя, я с трудом сбросил с себя Элеонор. Мои движения были неуверенными, неловкими, будто я управлял чужим телом. В голове стоял гул, в горле – застывший от ужаса крик. Я поднялся и бросился за ней. Ноги не слушались, все тело ныло, как после тяжелой болезни. Я падал, поднимался, спотыкался, но продолжал идти, бежать, ползти. Я должен был ее догнать и все объяснить.

Единственное, что позволяло мне не потерять след Маргарет, были ее рыдания. Они эхом отзывались в лесу, сильные, рваные, почти животные. Я следовал за этим звуком, как по путеводной нити, которая могла оборваться в любую секунду.

– Маргарет! Маргарет! Постой! Пожалуйста! Послушай меня! – кричал я, задыхаясь.

Ответом были только хруст веток и ее всхлипы. Я слышал, как трещит под ее ногами хворост, как цепляется за кусты подол ее юбки, как она падает и снова встает, спотыкаясь, убегает все глубже в густую чащу. Мы оба были как ослепленные звери: она – от боли, я – от вины.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я догнал ее. Может, несколько минут, может, вечность. Время распалось на дыхание, крики и треск веток. Но вот я настиг ее.

– Маргарет! Подожди! Выслушай меня!

Мой крик был как мольба. Она обернулась. И то, что я увидел в ее глазах, пронзило меня. Страх, ненависть, отвращение к предательству, как будто перед ней в этот миг стоял не я, а сам дьявол.

– Я ненавижу тебя, Дерек Драммон! Я не хочу тебя больше ни видеть, ни слышать! – закричала она и рванулась вперед как зверь, загнанный в ловушку. Сделала неосторожный шаг и упала на землю.

Я бросился к ней. Маргарет попыталась подняться, но край ее длинной юбки зацепился за что-то в траве. Она резко дернула ткань, и в тот же миг из-под подола прорвалось свечение – яркое, нереальное.

Мы оба замерли. Свет струился из зарослей травы, медленно поднимаясь вверх, волнуясь, как дыхание. Это был он – цветок папоротника! В полном расцвете. Легенда стала явью. И время словно замерло, сделало паузу.

Исходивший от цветка свет залил все пространство вокруг нас, струясь сквозь листву. Он был мягким, но слепящим, как лунный огонь. И в этом странном серебристом сиянии я увидел ее лицо и ужаснулся – такой ненависти, такой ярости, такого необоримого ледяного гнева я не видел никогда. Ее глаза горели пламенем – адским пламенем.

Маргарет поднялась на ноги. И в этот миг – я даже не успел моргнуть – она с яростью вырвала цветок папоротника из земли. Свет взвился, как огонь. Она подняла руку, протянула ее в мою сторону – как судья, произносящий приговор, – и закричала:

– Будь ты проклят, Ворон! Никогда тебе не будет мира – как и мне теперь. Скитайся по земле в душевных муках. Не будет у тебя ни рода, ни имени – пока у меня не будет покоя, и ты его не найдешь. Ты заплатишь сполна за боль, которую мне причинил, и за мою сломанную жизнь. И сила, которую я держу в своих руках, больше не допустит тебя ни ко мне, ни к моей семье, пока я жива.

С каждым словом свет вокруг нее пульсировал. Трава дрожала, воздух стал плотным, как вода. Я не мог дышать и говорить. Я просто стоял и смотрел, как рушится моя жизнь.

Я помню каждое произнесенное ею слово, каждую интонацию. Это были слова проклятия, от которых замирало сердце. Я понимал: она говорит это от отчаяния, от боли, причиной которой я стал, сам того не ведая. Ей надо было выговориться, выкричаться. Ее голос резал меня, будто нож. Но я терпел. Я думал – пусть скажет все. А потом я объясню. Я останусь с ней до рассвета, если потребуется. Буду говорить, клясться, убеждать, пока не докажу свою невиновность.

Но вдруг меня пронзила боль – острая, мгновенная, как удар клинка. Внутри словно лопнула