Падение в небо - Янина Хмель

Иногда я подходила к зеркалу, которое висело в вестибюле лечебницы, и подолгу рассматривала своё отражение. На меня смотрело одно лицо, но я видела в нём три жизни. Глаза цвета свежего пчелиного мёда — оттенок, совсем немного не дотягивающий до коричневого. Тяжёлые вьющиеся локоны обрамляли аристократическое лицо с достаточно острыми скулами. А губы… они как будто не умели улыбаться, отдавая эту привилегию глазам, а сами застывали слегка приоткрытыми с устремлёнными вниз острыми уголками.

Какую бы реинкарнацию я ни вспоминала, из зеркала каждый раз на меня смотрело это лицо.

Если смысл жизни в любви, то ради чего мне жить теперь, ведь тот, кого я любила все свои воплощения — умер. Неужели моё наказание в этой жизни — одиночество?

Я не страдала, не плакала в подушку по ночам, не жалела себя. Потому что знала, что заслужила всё, что выпало на мою долю. Прав доктор: невозможно помочь тому, кто не принимает помощь. Невозможно спасти того, кто не хочет, чтобы его спасли.

Ради чего и кого мне теперь жить? Быть может, моим последним шансом было приложить все силы, чтобы отговорить мужа от той роковой поездки. Настоять на том, чтобы они с сыном остались дома. И если той аварии всё равно было суждено случиться, возможно, моей душе удалось бы заплатить за жизни любимых. Была бы моя смерть искуплением? Или она стала бы обнулением попыток всё исправить?

Я как будто упускала какую-то важную деталь, которая находилась на поверхности, но я не придавала ей значимости. Понимала, что смерть тела — не конец. Что душа вечна. И совокупность всех поступков и мыслей за одну реинкарнацию является входным билетом в следующую жизнь.

Даже если моя родственная душа уже давно простила меня, я не могу принять это прощение, пока сама себя не прощу. Как будто на великих весах правды все мои благие поступки не перевешивали боль, которую я причинила своей родственной душе.

Жизнь Зои

Греция, Я́нина

1826 год

Заточение

Восстанавливать душу, которая разбилась и разлетелась по Вселенной неисчисляемым количеством осколков, сложно только в самую первую реинкарнацию. Потому что душа ещё не знает: ни что её ждёт, ни как собирать себя, ни где искать свои разлетевшиеся части. Она потеряна, ей страшно, её раны не успели затянуться в шрамы, а некоторые всё ещё кровоточат.

Одно дело — помнить каждую рану, что появилась на душе в детстве, и совсем другое — перебирать в памяти все шрамы, которые были получены в предыдущей реинкарнации.

Я уже сбилась со счёта, сколько дней не видела солнечный свет. Но это даже к лучшему, ведь вместе с ним я не видела своё лицо в отражении глаз любимого, которого предала. В своей спальне я завесила все зеркала плотной тканью, потому что в отражении видела прошлую жизнь и ту ошибку, за которую в настоящем вынуждена расплачиваться. Никто не мог ответить на вопросы, которые зудели в сознании. Я молчала и пыталась самостоятельно во всём разобраться и всё исправить.

За эти попытки я была приговорена к казни. Возможно, именно это спасение было и нужно моей душе, истерзанной воспоминаниями о прошлой реинкарнации. Я не хотела, чтобы меня помиловали, я хотела быть наказанной.

— Зои? — Тоненький неуверенный голосок Агаты вытащил меня на свет из тьмы, где я пребывала последние дни.

Я подобралась в темноте к решётке и просунула в щель между железными прутьями руку ладонью вверх. Агата ухватилась за неё, сжимая холодными дрожащими пальцами.

— Зои! — повторила она, облегчённо выдохнув, как будто уже не надеялась застать меня тут. Я уловила слёзы в её голосе. Она изо всех сил пыталась не расплакаться.

— Он уже принял решение, — поняла я, зная ответ: он громко отдавался в её мыслях.

— Вас повесят! — прошептала Агата и разрыдалась, прижимая мою открытую ладонь к своей горячей щеке. Такие же горячие, как раскалённое железо, слёзы капали на мои пальцы, оставляя там невидимые ожоги.

— Тише, милая, не плачь…

А я улыбалась. Но эта улыбка была облегчённой: всё же лучше знать о своей судьбе, чем ждать в неведении.

Майрона настолько оскорбил мой поступок, что он два месяца держал меня в заточении, никак не распоряжаясь дальнейшей судьбой и не навещая. Гордый. Однажды я полюбила его за эту гордость. И я бы всё отдала, чтобы никогда не задевать её.

— Зачем вы так безразличны к себе, Зои? — сквозь всхлипы шептала Агата, не отпуская мою руку.

— Ты же знаешь, что рискуешь навлечь на себя немилость Майрона, когда приходишь сюда, — каждое её посещение я повторяла одно и то же.

Я пыталась насильно оттолкнуть её. Была с ней холодной и грубой, чтобы потом она легче переживала неминуемую потерю. Но Агата успела привязаться ко мне не видимыми глазу, но крепкими нитями. А я знала не понаслышке, что лучше умирать и быть уверенным, что тебя ненавидят, потому что умирать в любви — больно. В этот раз я хотела уйти легко, ведь изменить что-либо здесь уже не могу.

Я видела свою казнь во сне и знала, что Майрон уже принял решение. Пусть оно далось ему с трудом: через страдания и боль, он сопротивлялся, но не мог поступить иначе.

— Мне не страшен его гнев! — выкрикнула Агата. — Я буду молить, чтобы он пощадил вас. Если вы сами не хотите этого сделать.

После высказанных слов в её голове стали мелькать картинки, на что она готова пойти ради меня. Я всё видела её глазами, и моя душа разрывалась от горя, металась в моём теле, как бессонными ночами я металась по своей темнице.

С первой минуты заточения здесь я знала, что меня ждёт. Хотела подготовить к этому Агату, но она упрямо цеплялась за меня, как сейчас цеплялась за мою руку. Приходила каждый день, скорее всего, втайне от Майрона. Хотя не уверена, что что-то могло проскользнуть мимо его глаз. Я знала о своей участи и пыталась настроить девушку на худший исход. Но это было бесполезно: она отказывалась принимать неизбежное.

— Я же не смогу без вас, Зои! — простонала Агата и опустилась на колени. Прижалась виском к холодной решётке, прокручивая в голове моменты нашей совместной жизни втроём, и мысленно хоронила эти воспоминания, нежно поглаживая мои пальцы.

Я вздохнула, резко выдернув ладонь из её рук. Мне тоже было больно от этих воспоминаний.

Агата на мгновение