Падение в небо - Янина Хмель

— Она сама так захотела! — затолкав ком боли подальше, выдохнул я.

— Она имеет на это право, ведь так?

Я молчал.

— Она тоже причастна к той ошибке, ты же знаешь.

— Нет, это только моя вина!

— Это не так, — вздохнула тётушка. — В этом виноваты вы оба.

— Давид? — Нас прервал встревоженный шёпот Айрин.

Я пошёл к ней.

— Кажется, началось! — Она смотрела на меня испуганно.

— Что? Теперь? — Я присел возле неё, схватив её руку. — Какая холодная! — Прислонил её к губам, пытаясь согреть горячим дыханием. — Позову тётушку.

— Постой! — Я заметил, как из уголков её глаз начали вытекать струйки слёз, оставляя на бледных щеках розовые дорожки. — Пообещай…

Я потянулся свободной рукой к её щекам, вытирая их.

— Мир мой, ты сама убеждала меня, что всё будет хорошо. Я обещаю тебе…

— Что никогда не оставишь нашего малыша! — перебила меня Айрин и, стиснув зубы, приглушила болезненный стон.

— Обещаю! — бросил я и, отпустив её ладонь, выбежал в другую комнату.

Но тётушка уже знала, что началось. Она, сжимая таз с водой и закидывая тряпки на плечо, зашла в комнату, откуда слышался стон Айрин. Я ринулся за тётушкой, но она закрыла дверь перед моим носом.

— Всевышний, — шептал я, прижимая обе ладони к солнечному сплетению, — это я должен страдать, не она! Даруй нам прощение, забери её боль, верни Айрин мне!

Он забрал её боль. Вот только не вернул Айрин мне.

Я не знаю, сколько времени Лула провела в комнате. Все эти долгие минуты я сидел у двери. Когда тётушка вышла ко мне с младенцем на руках, я поднялся. Она улыбалась, а по её щекам катились слёзы.

«Это мальчик!» — прочитал в её мыслях я.

Вот только я уже знал, чего стоил этот ребёнок. Стоны и крики Айрин прекратились. Моё сердце будто взорвалось внутри. Я ещё не вошёл в комнату, но уже знал, что потерял её.

Она лежала на большой кровати такая маленькая. Беспомощная. Я не смог защитить её. Рыжие пряди прилипли к бледным щекам. Веки были закрыты, я не видел своего отражения в васильковых глазах. Она как будто уснула. Но кровавое пятно на простыне, которой она была прикрыта до груди, говорило о том, что она уже не проснётся. Будто бы из её тела вытекла вся кровь.

Я опустился перед ней на колени, схватив ладонь.

— Боже, какая холодная! — простонал я, прижимая её к своим губам.

Я не сдерживал слёз, оплакивая свою потерю.

На моё плечо опустилась тёплая ладошка Лулы, а потом она прошептала:

— Её тело надо отпустить, там больше нет души.

— Как я без неё…

— У тебя есть этот мальчик, он нуждается в тебе. Он очень слаб, и если ты не позаботишься о нём, то и его потеряешь.

Слова тётушки были как пощёчины, от которых я должен был прийти в себя, услышать, взять себя в руки и принять новую роль. Роль, в которую окунул меня Всевышний, как в таз со святой водой во время крещения. Но я запирался в своём горе.

— Попрощайся и позаботься о её теле, — Лула похлопала меня по плечу и оставила, забрав с собой ребёнка.

Прижимая к груди холодную ладонь Айрин, я зажмурился, представляя, что сейчас проснусь и наткнусь на взгляд любимых васильковых глаз.

Но когда я открыл свои — ничего не изменилось.

— Можно, я полежу с тобой, — всхлипнул я, забираясь в нашу постель, которая была так же холодна, как и остывающее тело Айрин.

Я почувствовал, что засыпаю, прижимая к себе любимую.

— Я всегда знал, что твоё имя означает «мир», — сквозь сон прошептал я. — Ты была моим миром.

Оскар

Я должен был отпустить это тело, ведь в нём больше не было её души.

Тётушка Лула осталась с ребёнком, а я вымыл Айрин, переодел в белое длинное платье, заплёл одну косу набок, как она часто носила при жизни. А потом отпустил ей все грехи.

«Я всё равно придумаю, как напомнить тебе о себе», — вспомнил её слова.

— Я никогда не забуду тебя, — прошептал ей на ушко, прежде чем позволить отправить тело в печь, а мысленно добавил: «Мы ещё встретимся».

Когда вернулся к ребёнку, я не знал, что мне делать с ним, как подступиться, как смотреть. Как можно полюбить того, кто всегда будет напоминать мне о потере моей родственной души?

— Хотя бы возьми его на руки! — недовольно закатила глаза тётушка, подогревая для малыша козье молоко.

— Мне страшно, Лула, — честно признался я.

— Ему страшнее. Он один, у него есть только ты. А у тебя — только он.

Я вздохнул.

— Ты хочешь, чтобы жертва Айрин была напрасной? — упрекнула меня Лула.

Я ничего не ответил ей, медленно подошёл к колыбельной. Ребёнок перестал капризничать, внимательно рассматривая меня.

— У тебя мамины глаза, — улыбнулся я, осторожно беря его на руки. — И мои кудряшки.

Малыш протянул ручонку и коснулся моих губ.

— Пора бы уже придумать тебе имя, что скажешь?

Конечно же, он ничего не отвечал, но так смотрел мне в глаза, будто понимал, что я ему говорю.

— Какое имя бы тебе подошло? — вслух размышлял я. — Может быть, Оскар?

Сын улыбнулся мне, дотянувшись до отросших кудрей.

— Я пообещал твоей маме позаботиться о тебе, Оскар, — я прижал сына к себе, вдохнув его запах. Он пах корицей и козьим молоком.

— Как думаешь, мы справимся?

Оскар улыбался в ответ, накручивая мои кудри на маленький пальчик.

— Я думаю, справимся, — поцеловал его в макушку, прикрывая глаза.

— Его пора кормить, — услышал голос тётушки, — я разогрела молоко.

Я открыл глаза и, прижимая Оскара к себе ещё крепче, прошептал:

— Я выполню своё обещание, любовь моя.

В бездну

Я должен был отпустить это тело, ведь в нём больше не было её души. Тётушка Лула осталась с ребёнком, а я вымыл Айрин, переодел в белое длинное платье, заплёл одну косу набок, как она часто носила при жизни. А потом отпустил ей все грехи.

«Я всё равно придумаю, как напомнить тебе о себе», — вспомнил её слова.

— Я никогда не забуду тебя, — прошептал ей на ушко, прежде чем позволить отправить тело в печь, а мысленно добавил: «Мы ещё встретимся».

Когда вернулся к ребёнку, я не знал, что мне делать с ним, как подступиться, как смотреть. Как можно полюбить того, кто всегда будет напоминать