Там, где мы настоящие - Инма Рубиалес

Мало что помню о первой встрече с ней – только то, что рассказывали родители. Амелия, мать Мэйв, привезла ее к нам через несколько дней после рождения, когда Сиенне было шесть лет, а нам с Лукой еще не исполнилось и двух. Мама заставила меня подойти к этому пухлому и ужасному младенцу и сказала: «Она не настоящая твоя сестра, но отныне ты будешь относиться к ней как к родной».

Так мы и росли. Как брат с сестрой.

С того момента нет ни одного детского воспоминания, в котором не присутствовала бы Мэйв. В день, когда я сломал руку, мы катались на санках с Лукой и с ней. Я решил съехать с самого высокого склона, только чтобы произвести на нее впечатление. День закончился тем, что Мэйв помчалась звать наших родителей, пока я корчился от боли на земле, а Лука умирал со смеху. На следующее утро я пришел в школу в гипсе. Никто из детей не захотел на нем расписаться, поэтому, когда я вернулся домой, она полностью разрисовала его картинками. Кроме того, она была первой, кто научился правильно писать мое имя. Тогда все дети думали, что в нем только одна «н», а Мэйв всегда писала его с двумя.

В день смерти дедушки Хууго она сказала, что не понимает, почему люди должны умирать. Мэйв не знала своих бабушек и дедушек: родители Амелии умерли много лет назад, а Питер со своими не ладил. Я ответил ей, что таков естественный порядок вещей. Я даже не знал, что это значит, просто папа так часто говорил. В тот вечер, когда мы сидели на крыльце и смотрели, как падает снег, она указала на северное сияние и сказала, что отныне каждый раз, когда я буду его видеть, я должен думать о своем дедушке.

«Они уходят на небо, чтобы создавать северное сияние, – уверяла она меня. – Таков естественный порядок вещей».

Прошло четырнадцать лет, а я иногда все еще вспоминаю об этом.

Когда проводишь с человеком столько времени, грань между его личностью и твоей начинает стираться. Мы ели на завтрак одни и те же хлопья, смотрели одни и те же телепередачи, рассказывали одни и те же шутки, мечтали об одном и том же. Мне было пять, когда я решил, что мы всегда будем лучшими друзьями.

И только семь, когда мне пришлось наблюдать, как она уезжает.

Я помню тот день, словно это было вчера. Амелия и мама плакали. Мэйв тоже. А тем временем Питер – человек, у которого никогда не находилось доброго слова ни для кого из нас, – безучастно смотрел на них из машины. Помню, я подумал, что буду ненавидеть его всегда. Когда Мэйв сквозь слезы сказала мне, что не хочет уезжать, я пообещал ей, что скоро мы снова встретимся.

Я был всего лишь ребенком, но кое-что уже понимал во взрослом мире: я только что солгал ей.

Ни она, ни Амелия не вернутся.

Я не проронил ни слезинки, пока не остался один в своей комнате.

В последующие месяцы я спрашивал о Мэйв у мамы каждый день. Даже уговаривал разрешить мне позвонить ей, хотя бы на мой день рождения. К сожалению, у нас была большая разница во времени и международные звонки стоили очень дорого. Мы смогли поговорить только один раз. Это было в середине января две тысячи десятого года, всего за неделю до смерти ее матери, когда мы еще не знали, что нас ждет впереди. До дня рождения Мэйв оставалось всего десять дней. Помню, в тот вечер она рассказывала мне, как сильно взволнована. Уверен, что в итоге это оказался худший день рождения в ее жизни.

Смерть Амелии была внезапной. Она стала для всех неожиданностью. Как только мы узнали об этом, мы все захотели поехать проститься, но цены на билеты оказались слишком высокими, и не было никакой возможности прилететь вовремя, а потом Питер перестал отвечать на наши звонки. Та тонкая связь, что между нами оставалась, полностью оборвалась.

Я решил, что история закончилась, и продолжил жить дальше.

Ходил в школу. Завел новых друзей.

Некоторых старых потерял.

И вот теперь, спустя четырнадцать лет, Мэйв вернулась. Словно появилась из глубин земли после долгого заточения.

– Как там Фредрика? – интересуется мама в четверг утром. Она заканчивает убирать покупки в кухонный шкаф, пока я пытаюсь разобрать свои конспекты на столе.

Фредрика – женщина лет семидесяти пяти, живущая на окраине деревни, у леса. Мы с Лукой часто заходим к ней, чтобы расчистить от снега ее дорожку к дому. Зима в Финляндии суровая. А деревня маленькая. Соседи должны помогать друг другу.

«История журналистики».

Эта стопка отправляется прямиком в ящик для ненужного.

– Довольно неплохо. – Подчеркиваю желтым название следующей темы. – Каждый раз, когда я прихожу к ней, она печет мне печенье к чаю.

– Ты ей нравишься гораздо больше, чем твой брат.

– Нетрудно понравиться кому-то больше, чем Лука.

– Коннор…

– Прости, прости.

На другом конце стола Сиенна тихонько смеется. Краем глаза я замечаю, как мама тянется изо всех сил, пытаясь достать до верхней полки шкафа. Быстро встаю и забираю у нее коробку хлопьев, чтобы поставить на место.

– Я займусь этим сам. – Не хотелось бы, чтобы она потеряла равновесие и ушиблась.

Заканчиваю раскладывать покупки по местам. Не могу не заметить, как она морщится от боли, массируя шею.

– Много работы? – Я знаю, что вчера она допоздна оставалась в мастерской. Когда я ложился спать, свет на лестнице все еще горел.

Она устало вздыхает:

– Были некоторые сложности с платьем. До свадьбы осталось всего два месяца, а мы все еще доделываем детали. Хочу убедиться, что оно будет идеальным.

– Оно и будет идеальным, – подбадривает ее Сиенна.

Мама улыбается ей в ответ.

– Уверена, Альберт с ума сойдет, когда его увидит. – Вдруг она словно что-то вспоминает и бросает на сестру предостерегающий взгляд. – И не вздумайте испортить платье в первую брачную ночь. Альберт автоматически будет исключен из семьи.

– Мама, пожалуйста, не начинай.

– Мне все равно, что вы молоды и полны страсти, есть вещи, которые я не собираюсь…

– О боже мой. – Сиенна с треском захлопывает книгу, которую читала. Сжимаю губы, чтобы не улыбнуться, за что получаю от нее обвиняющий взгляд. – А ты не вздумай смеяться.

Поднимаю руки, изображая невинность.

– Пойду позанимаюсь. – Я возвращаюсь к столу и снова сажусь за конспекты. – Некоторые из нас не могут тратить столько времени на размышления о том, как