Пышка для спасателя - Юлия Обручева

— Очнулся, терминатор хренов! — Паша широким шагом направляется к кровати. — А я смотрю в окно, дежурная бежит, думаю, дай загляну.

Он бесцеремонно вклинивается между мной и кроватью.

— Букачева, ну-ка подвинься, дай пройти, — бросает он мне через плечо с той снисходительной небрежностью, с которой обычно отгоняют приблудную собаку. — Не загораживай свет своими формами, ему и так дышать тяжело. Чего ты тут над ним нависла, как коршун?

Эти унизительные слова бьют точно в цель. Вся магия момента рассыпается в пыль.

Я мгновенно съеживаюсь, чувствуя, как лицо заливает краска стыда.

Ну конечно. Я просто обслуживающий персонал. Декорация. Толстая медсестра, путающаяся под ногами у настоящих героев.

— Сейчас Кристинке наберу, — продолжает тарахтеть Паша, доставая мобильный телефон и даже не глядя на меня. — Она там вся извелась, бедная. Плакала так, что смотреть страшно. Иди, Букачева, принеси ему попить что ли. А мы пока с любимой свяжемся.

Я опускаю голову, пряча подступающие злые слезы. Мои плечи поникают.

Я делаю шаг назад, собираясь молча развернуться и выйти. Выбежать отсюда и никогда больше не возвращаться в эту реанимацию. Пусть сами справляются. Пусть его спасает Кристина по телефону.

Я уже берусь за холодную ручку двери, когда за спиной раздается голос.

— Закрой… свой рот.

Голос Егора звучит тихо, со свистом прорываясь сквозь пластиковую маску, но в нем столько злости, что Паша застывает с телефоном в руке.

Я оборачиваюсь.

Егор пытается приподняться на локтях. Его лицо искажается от невыносимой боли, на лбу выступает холодная испарина, монитор начинает истошно пищать, сигнализируя об ускорении сердечных сокращений. Но он не падает обратно на подушки. Он смотрит на своего друга недобрым взглядом.

— Ты чего, брат? — Пашка растерянно моргает, опуская телефон. — Болит? Сеструху позвать, пусть уколет?

— Извинись, — чеканит Егор, тяжело, с хрипом втягивая воздух. Его грудная клетка ходит ходуном. — Перед ней. Немедленно.

Паша непонимающе переводит взгляд с Егора на меня и обратно.

— Перед Букачевой, что ли? Да за что? Подумаешь, пошутил про габариты, она ж привыкшая…

— Я сказал… извинись, — рычит Егор, и его неподвижная, здоровая рука сжимает простыню с такой силой, что белеют костяшки. — Если ты… еще раз… откроешь пасть в ее сторону… или посмотришь не так… клянусь, я встану… и сломаю тебе челюсть.

Атмосфера в комнате накаляется.

Паша стоит, разинув рот. Он знает Егора много лет. Знает, что тот никогда не бросает слов на ветер. И сейчас Егор готов перегрызть глотку лучшему другу за то, что тот обидел меня.

— Эй, полегче, братан… — Паша поднимает руки в примирительном жесте, явно сбитый с толку.

На его лице отражается растерянность, смешанная с испугом за состояние друга.

— Ты чего завелся? Понял я, понял. Тормози, у тебя швы разойдутся.

Он поворачивается ко мне. В его глазах нет ни капли уважения, только недоумение, но он выдавливает:

— Извини, Марина. Неудачно пошутил.

— Выйди вон, — бросает Егор, обессиленно падая обратно на подушки и закрывая глаза. — И чтобы… никакой Кристины… здесь не было. Слышишь? Скажи на посту… пропуск аннулирован. Пошел вон.

Паша, окончательно ошалевший от такого поворота, что-то невнятно бормочет, прячет телефон в карман и, бросив на меня совершенно дикий взгляд, боком вываливается из реанимации. Дверь за ним мягко закрывается.

Мы снова остаемся одни.

Я стою у двери, вжавшись лопатками в косяк, и не могу пошевелиться.

Мои руки дрожат. Внутри все дрожит.

Никто. Никогда в жизни. Меня так не защищал. Тем более от своих друзей.

Тем более — когда ему самому было так адски больно.

Егор тяжело, с присвистом дышит. Проходит минута, прежде чем он снова открывает глаза. В них плещется физическая боль, но взгляд, которым он находит меня у двери, полон такой пронзительной, отчаянной нежности, что у меня перехватывает дыхание.

— Марина… — его голос срывается, становится совсем слабым. Он чуть поворачивает голову в мою сторону и медленно, с трудом разжимает пальцы на простыне, просительно поворачивая ладонь вверх. — Пожалуйста… не уходи.

Я смотрю на его протянутую руку. На его израненное лицо, на котором больше нет ни грамма фальши.

Все мои страхи и обиды разрушаются.

Я отрываюсь от двери, делаю шаг вперед. Потом еще один. Я возвращаюсь к креслу, сажусь и, больше не сомневаясь ни секунды, вкладываю свою ладонь в его руку. Его пальцы мгновенно жадно сжимаются, переплетаясь с моими.

— Я здесь, — шепчу я сквозь слезы, которые наконец-то прорываются наружу, но это уже совсем другие слезы. Слезы облегчения. — Я никуда не