Цена моей крови - Рианна Дарк

— Лица ты узнаешь сама. Не сразу.

— Это утешение?

— Это инструкция.

Клэр закончила шнуровку. Отступила. Осмотрела.

— Так, — сказала она. — Серьги.

— Какие.

— Те же, что в первый день. Подарок гостя.

— Он разрешил.

— Господин велел.

Глава 16. Северный зал

Лилит проснулась в шесть.

Не от будильника, будильника у неё не было. От тишины. Дом, который последние две недели был тихим только в относительном смысле, где-то всегда скрипел паркет, где-то ходили, где-то закрывалась дверь, сегодня стоял в тишине абсолютной, как стоят дома по будням, когда хозяева уехали и забыли выключить отопление. Только котёл в подвале гудел ровно, и больше ничего.

Она открыла глаза. Полежала.

Подумала: записка.

Записка лежала там, где она её оставила, в тетради, между двумя страницами. Лилит, не поднимаясь, перелистывала в голове то, что прочла вчера: «если завтра до десяти утра ты услышишь голос колокола над склепом, не выходи из комнаты». Тонкий наклонный почерк. Длинная петля на «G». Подпись «К.».

В шесть утра никакого колокола. Тихо. Тёмно. За окном серое небо, переходящее в более серое, без обещания рассвета.

Она встала.

К семи Лилит уже была одета.

Платье в шкафу вчерашнее, открытое. На стуле туфли. Низкий каблук, удобный, как для долгого стояния. Это, по-видимому, был знак: сегодня стоять долго.

В семь пятнадцать в дверь постучали.

Не близнецы — Роберт. Сам.

— Завтрак, — сказал он, входя. На подносе кофе. Один. Чёрный, в маленькой чашке. И ничего больше. — Господин велел: ничего, кроме этого. До позднего вечера никакой еды. Совещания у этих гостей идут долго.

— Поняла.

— Это не забота, это удобство. На голодной женщине меньше запаха.

Он поставил поднос на тумбочку. Не посмотрел на неё. Прошёл к двери и, не оборачиваясь, продолжил тем же ровным служебным голосом, которым давал инструкции в первый день:

— Что бы ты сегодня ни услышала или ни увидела в этом доме, оставайся рядом с господином. Не отходи. Никаких выходов в коридор без сопровождения. Если близнецы скажут «иди», не иди, пока я или господин это не подтвердит лично. Если кто-то из гостей попросит вас о чём-то, отвечайте «господин не разрешает». Любая просьба, любой смысл. Слово «господин» обязательное.

— Я поняла.

— И ещё. Если услышишь колокол, оставайся там, где находишься в этот момент. Не двигайтесь к окну. Не смотри на двор. Если в комнате, остаёшься в комнате. Если в зале, остаёшься в зале. До отбоя.

Лилит подняла глаза.

— Колокол.

— На территории есть колокольня. Маленькая. Над склепом. Сегодня может прозвучать.

— Кто звонит.

— Не моё дело и не твоё.

Это прозвучало без оттенка. Без вчерашнего «я говорю это, потому что лучше предупредить». Сегодня Роберт был тем же, кем был в первую неделю: человек, который выполняет поручение и переходит к следующему.

— Роберт.

— Слушаю.

— Господин знает про колокол.

— Господин знает в этом доме всё, что в нём происходит.

— Тогда почему он мне не сказал.

— Господин сам решает, что говорить. Если не сказал, значит, посчитал, что тебе этого знать не надо. Я предупреждаю, потому что мне велели обеспечить, чтобы ты сегодня не вышли из зала. Звон колокола, один из триггеров, на которые такие, как ты, обычно реагируют. Это часть инструктажа, не моя инициатива.

— Хорошо.

Он повернулся к двери.

Лилит — тихо, потому что не была уверена, что хочет спросить, — сказала:

— Роберт. Записка под подушкой вчера — это вы?

Он остановился. Не сразу повернулся.

— Какая записка.

— Один лист. Подпись «К.». Тонкий наклонный почерк, верхняя петля на «G».

Долгая пауза.

— Это не я, — сказал Роберт.

— Вы знаете, чей почерк.

— Это не мой вопрос и не твой. Если у вас есть бумага, не моё дело, что с ней. Господин разберётся, кому она принадлежит, если сочтёт нужным. Я в этом не участвую.

— Вы не назовёте мне почерк.

— Я только что сказал, что не участвую. Это, как мне кажется, и есть ответ.

Он вышел.

Лилит постояла. Посмотрела на кофе. Пар над чашкой поднимался ровно. Кофе остывал.

Сегодня Роберт был сух. Он был тем, кем был в этом доме всегда, по своей основной функции: служащим, обслуживающим пленницу хозяина, и не более.

Она выпила кофе. Холодным.

В семь сорок пять близнецы пришли за ней.

Не сказали ничего особенного. Они были, она это сразу отметила, собранные. Профессиональные. Как медсёстры перед серьёзной операцией: всё, что было раньше в их манере, отступило, осталась только функция.

— Идти молча, — сказала Клэр. — Дойдём, встанешь за господином, на полшага. Шевелиться нельзя.

— Я поняла.

— Ничего ты не поняла, но это пройдёт.

Блэр на этот раз не добавила ничего. Шла слева. И, Лилит увидела это краем глаза, у неё в волосах сегодня появилась тонкая чёрная лента, повязанная вокруг основания низкого узла. У Клэр такая же. Не украшение. Знак. Близнецы сегодня были отмечены какой-то общей меткой, которой раньше Лилит на них не видела.

Они спустились по парадной лестнице. Прошли через большой холл, пустой, гулкий, с непривычно открытыми двойными дверями в северное крыло. Туда вёл коридор, в который Лилит за всё время в этом доме не заходила ни разу. Длинный. Сорок шагов, может, больше. На стенах гравюры. Лилит их рассматривать не успевала, они шли быстро, но боковым зрением отметила: пейзажи, в основном с горами; одна — собор; одна — большое сооружение с куполом, незнакомое, не европейское.

В конце коридора двойные двери из тёмного дерева. Без резьбы. С двумя ручками, отполированными за столетия чужими ладонями.

Глава 17. Шаг к свободе

Лилит проснулась оттого, что в комнате был кто-то ещё.

Кэлан сидел на краю кровати, одетый, вполоборота к ней, и смотрел так, будто она была задачей, которую он не успел дорешать до рассвета. За окном стоял серый ранний свет, ещё без солнца.

— Ты не ушёл, — сказала она.

— Наблюдательно.

Она села, натянула простыню выше. Запястье отозвалось глухо, ключица под коркой потянула. Говорить «доброе утро» тому, кто ночью пил твою кровь и остался до света, выходило глупо, и она не стала.

— Это, — сказала она вместо приветствия, не уточняя, что «это».

— Случилось. Я заметил.

— И?

— И ничего. Я покупал тебя за кровь, остальное в накладной не значилось.

Он сказал это ровно, без тепла, и от ровности было хуже, чем было бы от грубости.

— Я много чего предусмотрел заранее, — добавил он. — Что буду сидеть тут на рассвете и смотреть, дышишь ли ты, не предусмотрел. Это, как ты