Ешь, истребляй, люби - Ана Кирк Шоу

Я издаю постыдный звук.

— Сожми себя крепче, — умоляю его. — Хочу увидеть, как ты потеряешь контроль.

— Детка, не уверен, что ты это выдержишь. — Следуя моему указанию, он сжимает сильнее, так что костяшки белеют. Головка наливается тёмно-красным.

— Детка, я только что убила демона, — напоминаю я, вводя средний палец внутрь и снова начиная кружить. Его ноздри раздуваются. — С половиной демона как-нибудь справлюсь.

Он смеётся без тени веселья.

— Обопрись на одну руку, — приказывает он. — Разведи колени. Раздвинь себя пальцами и покажи мне ту тугую маленькую штучку, которую я сейчас разнесу.

Я складываю пальцы буквой V и выполняю приказ — и Джона теряет рассудок.

— Ты сводишь меня с ума, — стонет он. Не переставая ласкать себя рукой и не отрывая горячего, лазерно-точного взгляда от места между моих ног, он продолжает: — За те двадцать четыре часа, что мы знакомы, ты дважды пыталась меня убить, спасла мне жизнь и сама едва не погибла. А теперь я смотрю на эту красивую розовую киску и думаю, что она принадлежит мне. Что, чёрт возьми, со мной не так?

Я полностью ложусь на пол и развожу ноги ещё шире.

— Тогда накажи меня.

— Мелкая дрянь, — рычит он и со сверхъестественной скоростью оказывается надо мной: одна рука обхватывает моё горло, другая направляет член ко входу. Моя киска расступается, как шёлк, вокруг его горячей, широкой головки. — Слово? — отрывисто спрашивает он.

— Красный, — выдыхаю я, и он вонзает себя внутрь.

Мой стон растягивается — долгий, беспомощный, — а ему отвечает глухой рык, поднимающийся из какой-то глубокой и опасной части Джоны.

— Блядь! — кричу я в ту же секунду, когда он опускает голову и невнятно выдыхает мне в шею:

— Маяри.

Он позволяет мне привыкнуть к его размеру, а потом начинает двигаться — сдержанно и точно, короткими ритмичными толчками.

— Почему я не могу перестать думать о тебе? — тяжело дышит он надо мной, закидывает мою ногу себе на плечо и поворачивает голову, чтобы поцеловать икру.

Точка, которую он сейчас задевает, заставляет всю мою магию плясать на нервных окончаниях, поэтому мне требуется несколько секунд, чтобы ответить:

— Потому что я, блядь, восхитительна.

— Это и многое другое, — соглашается он. Его глаза и руки блуждают по всему моему телу, пока он трахает меня. — Что происходит?

— Меня трахают лучше, чем когда-либо в жиз…

— Нет, — со смешком перебивает он и меняет положение коленей, чтобы забросить себе на плечи обе мои ноги. На мгновение опускает взгляд, одержимо наблюдая, как входит в меня и выходит, а потом снова говорит: — Я чувствую, как от тебя что-то исходит. Словно энергия. Это твоя магия?

Я изо всех сил пытаюсь сосредоточиться, но он трётся о новое место, которого прежде не находил никто.

— Думаю, да. Такое ощущение, будто она танцует. Повсюду. Во всех конечностях.

— Хм. — Он задумчиво смотрит на меня. — Ты когда-нибудь пробовала перенаправить её? Переместить?

— Нет, — отвечаю я, хотя пробовала. С тем светловолосым демоном. Перенаправила энергию в ладони и вытолкнула наружу. — Может быть.

— Попробуй, — настаивает Джона. Он перестаёт двигаться, склоняется надо мной огромным торсом и складывает меня пополам. — Попробуй направить её вот сюда, — говорит он, мягко зажимая сосок между двумя пальцами и перекатывая его.

Я закрываю глаза. Представляю, как собираю в теле всю магию и перемещаю, направляю её волнами, которые набегают на…

— Ох. — Глаза распахиваются.

Джона одаривает меня порочной ухмылкой.

— Хорошо, — мурлычет он, ещё сильнее перекатывая сосок и снова начиная двигаться — глубоко, вдавливаясь в меня.

Я даже не могу выразить словами, что происходит: каждый нерв, каждая нить магии внутри меня натягиваются и направляются в одну пылающую точку. Это одновременно ощущение и осознание, обострённые до предела и гудящие, будто весь мир сузился до одного яркого, невыносимого центра. Напряжение растёт, почти превращаясь в боль: одновременно слишком много и недостаточно.

— Это невероятно, — выдыхаю я.

— Помни своё слово, Маяри, — говорит он за мгновение до того, как я чувствую щипок — яркий, восхитительный укол боли.

Я опускаю взгляд и — охренеть, у Джоны когти, и сейчас он зажал ими мой сосок.

— Откуда они, блядь, взялись?! — визжу я.

Он смеётся и перестаёт двигаться.

— Я умею их прятать. Рога тоже. Хочешь посмотреть?

Я киваю, и он замирает.

Ни треска костей, ни гротескной деформации. Вместо этого под кожей происходит едва заметная перемена. Воздух вокруг уплотняется; его магия выталкивается наружу низким электрическим импульсом, на который моя отвечает инстинктивно.

И тогда кожа прямо над висками раскрывается.

Два тёмных рога медленно выходят наружу — чистые, изящные, изгибающиеся назад вдоль черепа. Длиной в несколько сантиметров, с чёткими гранями, цвета полированного обсидиана; свет цепляется за едва заметные бороздки. Они сужаются до гладких острых концов и расположены так, что обрамляют лицо, а не искажают его. Если уж на то пошло, рога делают его ещё симметричнее. Сногсшибательнее. Их изгиб подчёркивает острые скулы и точёную линию челюсти. Глаза будто становятся ярче, синий цвет выглядит ещё поразительнее в тени от рогов. Древний, порочный и возмутительно прекрасный.

Он слегка опускает голову и следит за моей реакцией из-под ресниц.

— Ну? — спрашивает он.

Я сглатываю.

— Нечестно, — наконец выдавливаю я. — Ты каким-то образом стал ещё сексуальнее. Можно потрогать? — выдыхаю я.

Он кивает.

Я провожу пальцами вверх и вниз. Они одновременно гладкие и ребристые, словно отполированный камень, которому столетия эрозии придали форму. Тёплые. Теплее, чем должны быть. Нечто плотнее и прочнее кости, живое под поверхностью. Неглубокие желобки вдоль рогов цепляются за подушечки пальцев так, что у меня сбивается дыхание.

У основания они прочно закреплены, глубоко уходят в череп. Когда я слегка надавливаю там, где рог встречается с кожей, дыхание Джоны меняется — совсем чуть-чуть. Контролируемый вдох, едва заметно напрягшаяся челюсть и подёргивание внутри меня.

Я улыбаюсь. Моя магия отвечает любопытным ярким гудением, словно проводит собственное исследование, изучая его через прикосновение. Ближе к кончикам текстура рогов меняется: они становятся глаже, почти атласными, а потом сужаются до острых изящных концов. Я провожу ногтем большого пальца вдоль одного ребра и наконец смотрю ему в лицо.

Джона выглядит так, будто его отделяют считаные мгновения от мучительной смерти: глаза крепко зажмурены, грудь тяжело прижимается к моим грудям. Я чувствую, как он набухает внутри меня, становясь неправдоподобно толще и твёрже. Охренеть. Да, блядь.

— Что такое, детка? — воркую я, крепко обхватывая рог одной рукой и двигая ею вверх-вниз.

Его глаза резко открываются, ледяная синева делается суровой. Серебряные нити в радужках расползаются, как морозный узор по