Ешь, истребляй, люби - Ана Кирк Шоу

Я поворачиваюсь к Рафаэлю.

— Но твой дар считывает больше.

Он кивает.

— Базовый след тот же. Мой дар извлекает из него дополнительную информацию. Сначала я чувствую демона. Потом, если сосредоточусь, могу определить, как долго существует эта энергия.

Вот оно.

Пульс подскакивает.

Энергия.

Его дар не чувствует возраст как нечто отдельное, висящее в воздухе. Он считывает возраст из уже существующей энергии демона. Информацию, заключённую в следе, которую остальные из нас просто не воспринимают.

— Значит, демонический след может содержать не только информацию «это демон», — медленно произношу я.

Рафаэль обдумывает мои слова.

— По всей видимости. Мой дар тому доказательство.

Я смотрю на свои руки и думаю о Джоне. О странном гудении под кожей. О прерывистой, настойчивой тревоге, которая появлялась рядом с ним и исчезала рядом с другими.

Из-за того, что он делал, что собирался сделать, и энергии, порождённой этим намерением.

— А если намерение меняет энергию? — слышу я собственный вопрос.

Рафаэль хмурит лоб.

— Что?

— Не в том смысле, что намерение само по себе является энергией. — Мысль оформляется, пока я говорю. — Но когда ты решаешь нанести удар, твоя энергия меняется, верно? Ты собираешь её. Направляешь. Всё магическое поле готовится к тому, что ты собираешься сделать.

— Если я использую магию.

— Но, возможно, у демонов это происходит, даже когда они не пользуются своей магией осознанно, — бормочу я. Сердце бьётся быстрее. Возможно, то, что они намерены сделать, оставляет узор в энергии, которую они и без того излучают. Смещение. Заряд. Нечто, чего большинство из нас не способно ощутить.

Выражение лица Рафаэля меняется.

Осознав это, я прижимаю ладонь к грудине.

— Андрес? А как у тебя?

Он качает головой.

— Ничего подобного. Демон ощущается как демон. Мой дар вступает в дело, только когда я ищу уязвимости.

— Лео?

— То же самое. Я чувствую, что демон рядом. Конечно, более сильный след труднее пропустить, но больше ничего из него не узнаю.

Я смотрю на Габриэля.

Он переступает с ноги на ногу.

— Иногда след меняется.

Все поворачиваются к нему.

— Как меняется?

— Не знаю. — Он хмурится. — Будто поток на секунду дёргается. Очень слабо. Я всегда считал, что это помехи. Или дело во мне.

Матери этот ответ не нравится. Моему сердцу, судя по всему, тоже: оно бьётся заметно быстрее, чем тридцать секунд назад.

— Хорошо, — медленно говорю я. Интересно. Откладываю это на потом, а сейчас пора сменить тему. — А что насчёт демонов?

Шесть пар плеч напрягаются, и температура в комнате падает градусов на десять — словно на кухне только что появился демон и попросил ещё suka, уксуса.

— А что с ними? — осторожно спрашивает Рафаэль.

— Между ними бывают различия? — продолжаю я. — Не в силе или возрасте, а в… — Я стараюсь тщательно подобрать слова. — В природе.

Тишина.

— Демоны питаются людьми, — говорит мать. — Такова их природа.

— Да, — соглашаюсь я. — Но как они питаются?

Глаза отца сужаются.

— Душами и жизнями, — прямо отвечает Лео.

— Так нас учили, — говорю я. — Но что, если — чисто гипотетически — существуют различия?

— Различия? — повторяет мать безжизненным голосом.

— Уровни, — поясняю я. — Например, в намерениях или в способе питания. Если моя магия — и, возможно, магия Габриэля… — Я бросаю взгляд на него; брат неловко переминается. — …по-разному реагирует на некоторых из них, может ли это означать, что и демоны различаются?

Мать делает шаг вперёд.

— Ты усложняешь то, что просто, — заявляет она. — Скверна есть скверна.

— А что, если нет? — не отступаю я. — Что, если некоторые демоны не поглощают душу целиком? Что, если…

— Это демоническая пропаганда, — резко перебивает Рафаэль.

— Я задаю серьёзный вопрос, — огрызаюсь я.

Голос отца становится мягче — и опаснее.

— Почему ты спрашиваешь?

Потому что полудемон питался гнилью, а не сущностью. Потому что убийство чистокровного демона десять лет назад не ощущалось ни правильным, ни чистым.

Потому что с ужасной, неоспоримой ясностью я понимаю: мы далеко не так разборчивы, как всегда считали, и Джона — живое тому доказательство. А следом рождается другое, меньшее по масштабу, но куда более личное открытие: моя магия никогда не была сломана. Она была точна. Конкретна. Последние десять лет пыталась рассказать мне правду — и я наконец начинаю понимать, как эта правда называется.

— Потому что моя магия ощущалась иначе, — отвечаю я вместо этого. — С блондином всё было чисто. Громко, ясно и определённо. С другим…

— С другим?

Я делаю паузу.

— С другим демоном, — решаю произнести небрежно. — Она начала гудеть. Почти как предупреждение.

— Это колебание, — бросает отец.

— Нет. — Я выдерживаю его взгляд. — Не оно.

Наступает молчание: мой ответ попросту отмели.

Я провожу рукой по лицу. Чувствую, как теряю позиции, а что хуже — как они сплачиваются против меня. Мне не выиграть на этой кухне философский спор об этических дилеммах, с которыми могут сталкиваться демоны. Вопросов у меня ещё несколько, но не стану же я спрашивать братьев, трахал ли кто-нибудь из них демона.

— Вы когда-нибудь слышали о Бельведере? — решаю спросить напоследок.

Комната замирает. Все движения и дыхание разом прекращаются.

— Почему?

Я оглядываю лица родных, пытаясь понять, что происходит.

— Кто такой Бельведер? — спрашиваю я.

Все смотрят на мать. Она прочищает горло.

— Он… один из старейших демонов, известных в Нью-Йорке.

— А, — непринуждённо произносит Андрес, сдерживая улыбку. — Ты про того, которого мама пыталась убить примерно сотню раз?

— Бельведер очень сильный, — дипломатично добавляет Габриэль.

— Если не сильнейший, — говорит Рафаэль с улыбкой, явно наслаждаясь происходящим.

Я от восторга хлопаю в ладоши. Обожаю эту игру. До чего же жалко, что редкие моменты единства Магдангалов случаются, только когда мы всей семьёй подшучиваем над матерью, но это подтверждение пьяняет.

— Дай угадаю, — продолжаю я, едва сдерживаясь. — Он чуть тебя не убил.

Мать не отвечает.

— Однажды мама лишилась целой руки, — радостно сообщает Лео. — Отсекло начисто. Она восстанавливалась несколько недель.

— Не несколько недель, — сквозь зубы произносит мать.

— Именно несколько, — настаивает Андрес. — Папе приходилось застёгивать ей блузку.

Отец этого не отрицает.

Я прижимаю обе ладони к сердцу.

— Ты потеряла руку?

— Она отросла, — отвечает мать.

— Дело не в этом, — говорю я.

— Той же ночью он сломал маме три ребра, — услужливо добавляет Габриэль. — И надломил грудину.

— Мама накашляла кровью на персидский ковёр, — вступает Рафаэль. — Папа был в ярости.

Отец бросает на него взгляд.

— На филиппинский ковёр, — поправляется Рафаэль.

Я снова смотрю на мать. Она хранит величественное молчание, пока дети по кирпичику разбирают её легенду.

— И ты так его и не убила? — сладко спрашиваю я.

Её челюсть напрягается.

— Он действует стратегически.

— Перевожу, — поясняет Лео. —