Идеальный отец - Alexis Hall

Поразительно, сколько воспоминаний успело накопиться всего за пару лет.

– Спасибо, – сказала Мейзи чуть неловко. – Ну, за то, что заботились о ней.

– Все нормально. – Это был самый близкий к спокойствию тон, на который я оказался способен. – Буквально входило в наши обязанности.

– Для нас это было удовольствием, – добавил Оливер.

Джас повернулась к нему и наградила таким взглядом, который без слов говорил: «Да ну нахрен».

– Ага, конечно.

– Джасмин, – предупредила Мейзи. – Мне понадобилось время, чтобы привыкнуть к тому, что Мейзи всегда называла дочь полным именем, а Джас, похоже, совсем не возражала. Но если задуматься, это имело смысл. – Не выпендривайся.

К счастью, Оливер, всегда готовый ответить на что угодно слегка чрезмерно официально, лишь улыбнулся.

– Все в порядке. – Он посмотрел на Джас. – Надеюсь, это не прозвучит слишком сентиментально, но могу честно сказать: последние два года были одними из самых важных и счастливых в моей жизни.

– И для него это, типа, прям очень серьезное заявление, – бесполезно вставил я.

Переступив через порог, Мейзи обняла меня и тихо сказала:

– Я знаю, как тебе сейчас тяжело.

Потом она обняла Оливера, а он обнял ее в ответ.

– Просто чтобы ты знала, у Джас всегда будет здесь дом, если он ей понадобится или если ей захочется…

– Или если она просто захочет зайти в гости, – добавил я, стараясь не говорит слишком уж отчаянно. – Ты ведь будешь приходить, правда?

Джас издала самый уклончивый звук из всех уклончивых звуков, которые мне доводилось слышать от нее за два года. Что, в сущности, было максимально близко к согласию, на которое она вообще была способна.

– Конечно, будет, – заверила Мейзи. Будучи взрослым человеком, она оказалась чуть более расположена к тому, чтобы успокаивать окружающих.

После этого все снова погрузились в ужасное молчание.

– Мы понимаем, что все к лучшему, – сказал Оливер своим фирменным тоном человека, для которого главное – поступить правильно. И, честно говоря, именно это нам сейчас и было нужно услышать. – И мы понимаем, что Джас не наша. Но…

– Но мы ее, – закончил я за него. – Всегда. Или до тех пор, пока мы ей нужны.

Судя по выражению лица Джас, ее потребность в нас закончилась примерно восемь минут назад. Но ее лицо иногда бывало обманчивым. Особенно когда дело касалось чувств.

В этом мы были удивительно похожи. Или, возможно, это был еще один из множества признаков того, что я до сих пор подозрительно напоминал подростка.

Мейзи подняла последнюю сумку.

– Ну.

– Ну, – эхом откликнулся я.

И одновременно получилось так, что я начал:

– Думаю, тебе пора…

А Мейзи в тот же самый момент сказала:

– Думаю, нам пора…

– Не будем вас задерживать, – твердо вмешался Оливер.

Что, к сожалению, было правдой. На многих уровнях.

Мы уже закрыли дверь и начали отступать в гостиную с тем самым безоговорочно разбитым сердцем, когда в дверь снова постучали.

Спад, мать его, потерял голову.

– Полагаю, – сказала Джас, когда мы с Оливером снова открыли дверь, – что, если смотреть на вещи в целом и учитывать все обстоятельства, вы были не совсем дерьмовыми приемными родителями.

Оливер прижал руку к груди.

– Спасибо. Для меня это много значит.

– Для ясности, – добавил я, – он сейчас изображает сарказм, но мы оба действительно это ценим.

У меня возникло ощущение, что Джас уже на треть пожалела о сказанном.

– И еще, – добавила она, – возможно, иногда я даже буду по вам скучать.

Она присела на корточки и взъерошила шерсть Спада.

– И я точно буду скучать по тебе, потому что ты лучший мальчик на свете, правда?

– Мы мешаем? – спросил я.

Джас подняла взгляд и криво усмехнулась.

– Если честно, немного.

– Для ясности, – сказал Оливер с той строгостью, которую Джас уже давно перестала воспринимать всерьез, – нашу собаку ты забрать не можешь.

– Ага, – продолжила Джас, сочувственно гладя Спада. – Несправедливо, правда, дружок?

– Арооууу, – согласился Спад, маленький пушистый предатель.

Когда наша приемная дочь – бывшая приемная дочь – наконец закончила демонстративно игнорировать нас ради собаки, она выпрямилась.

И затем, с выражением лица, ясно предупреждавшим: «Не сметь говорить ни слова», обняла меня. Потом обняла Оливера. Потом снова присела погладить Спада.

– Ну все, – сказала она. – Я ушла. Но еще вернусь проверить, как тут Спад, так что ведите себя прилично.

Мы пообещали, что будем. Закрыли за ней дверь. И тогда она действительно ушла.

– Арооуу? – тревожно спросил Спад, пока мы шли обратно по дому, который внезапно стал гораздо пустее и гораздо тише.

Я пошел за Оливером в гостиную. Он оглядывался по сторонам так, словно не узнавал ее.

– Знаешь, – сказал он, – я не могу вспомнить, когда мы в последний раз пылесосили за диваном. Наверное, стоит его отодвинуть и…

Тут он прикрыл глаза ладонью и расплакался.

И это даже принесло некоторое облегчение, потому что дало мне занятие, отличное от того, чтобы самому расплакаться. Я осторожно усадил его на диван, за которым мы этим вечером совершенно точно не собирались пылесосить.

Он предпринял безнадежную попытку вытереть глаза.

– П-прости.

– Ага, – сказал я. – Как ты смеешь проявлять эмоции.

– Это выглядит немного недостойно.

– Да к черту достоинство, Оливер. Наш ребенок только что ушел.

– К своей матери. И для нее это правильно.

Я знал, что у Оливера обязательно есть носовой платок, даже если он временно забыл об этом. Я вытащил его из кармана и протянул ему.

– Что-то может быть правильным и при этом все равно причинять боль.

– Знаю. Просто все особенно запутанно, когда правильная и болезненная вещь – это именно та правильная и болезненная вещь, к которой ты два года стремился. А потом она наконец происходит и оказывается гораздо болезненнее, чем должна была бы.

– А может быть, – спросил я, – мы просто оба грустим и пытаемся все слишком усложнить?

Оливер посмотрел на меня сквозь слезы.

– А ты не… Я знаю, какой ты. Ты ведь не думаешь, что это моя вина? Что она ушла?