Игра похоти: Искушение - Хейзел Райли

Я поворачиваюсь как раз в тот момент, когда Арес издаёт громкий храпящий хрюк, погружённый в глубокий сон. Голова безвольно лежит на подголовнике, слегка заваливается в сторону, рот открыт. Из уголка губ уже тянется тонкая струйка слюны.

Если бы нам сейчас не был так нужен его ответ, я бы рассмеялся.

— Эй, Ар… — начинает Афина.

— Оставь его. Ему нужно отдохнуть. Он ещё не до конца восстановился после ранения, а лекарства, которые принимает, ясности сознания не добавляют, — ледяным тоном обрывает её Тимос. — Нам лететь больше двенадцати часов. Спросим позже.

После этого никто больше не произносит ни звука.

Кажется, на нас опускается пелена тревоги, и только тишина способна немного её приглушить, сделать не такой тяжёлой, не такой плотной.

Свет становится тусклее, создавая куда более мягкую обстановку, располагающую ко сну.

Лиам и Поси соревнуются друг с другом на расстоянии в какой-то игре на телефонах. Но, кроме них, вся остальная семья, похоже, постепенно отключается и следует примеру Ареса. Время от времени доносится только редкий тихий шёпот.

Передо мной Хейвен засыпает, положив голову Лиаму на плечо. Он легонько треплет её, а потом сам склоняется к ней и закрывает глаза.

Шорох бумаги справа заставляет меня резко повернуть голову.

— Отдохни, — приказывает Тим Аполлону, листая бумаги в папке с логотипом ЦРУ на обложке. — Тебе нужен каждый час сна, который только можешь получить.

— Отдохну, когда умру, — отрезает тот, но тут же поднимает указательный палец. — И без шуток про моё бессмертие, пожалуйста.

Аполлон разговаривает с Тимом, но смотрит на Лав, задремавшую в кресле.

Я душу смешок и вжимаюсь в подголовник, используя Ареса как ширму, чтобы они меня не заметили. Хочу подслушать — как когда-то умел лучше всего, когда был всего лишь второстепенным персонажем, скользящим между сценами и остающимся незамеченным.

Проходит всего несколько секунд, прежде чем Тим снова заговаривает, на этот раз ещё тише, почти шёпотом.

— Ты ведь понимаешь, что она не исчезнет, если перестанешь на неё смотреть?

— Мм?

— Моя сестра. Если ты перестанешь сверлить её взглядом, она всё равно останется здесь, с нами. Никто её не похитит, расслабься.

Аполлон слегка опускает голову, позволяя нескольким прядям упасть на лицо.

— О, я заставил тебя покраснеть? Как мило, — шутит Тим, и на лице у него мелькает тень улыбки.

Мне хочется достать телефон и сфотографировать его в доказательство: расскажи я об этом остальным, никто бы не поверил.

— Прекрати.

— Я не издеваюсь над тобой, Аполлон, клянусь. Наоборот, я рад, что и ты защищаешь мою сестру.

— Я стараюсь.

— У тебя неплохо получается. Продолжай в том же духе…

— Или разобьёшь мне череп о стену?

Тимос тяжело вздыхает, а потом весь как-то напрягается.

— Я бы никогда тебе не угрожал. В конце концов, я и сам не сумел до конца защитить твою сестру. Если с Лав что-нибудь случится, уж точно не стану винить тебя.

— Как и мы не виним тебя за то, что случилось с Афри, — бормочу я едва слышно.

Похоже, ни один из них меня не слышит, но тут происходит самая смешная и прекрасная вещь на свете, потому что Аполлон говорит:

— Как и мы не виним тебя в смерти Афри.

Я отворачиваюсь к иллюминатору, в чёрное безоблачное небо, пока Аполлон и Тим ещё немного переговариваются о вещах куда менее важных, а потом замолкают.

Мир длится недолго, потому что мою голову снова затапливает тревога и необходимость найти ответы.

Великое Делание. Завершённость. Возвращение к единству. Остаёмся только я и мои мысли. Я и все эти долбаные исследования числа десять. Я прокручиваю в голове каждую фразу, перечитываю её мысленно, анализирую, разбираю на части, пока меня не начинает слегка мутить.

Замкнувшийся круг. Возвращение к единству. Конец. Совершенное число. В Пандоре я представляю десятку…

Какое-то движение в темноте, пусть и мимолётное, тут же заставляет меня насторожиться. По проходу скользит силуэт, а затем опускается на колени рядом с креслом Хейвен.

Хайдес.

Я уже собираюсь запустить в него чем-нибудь, чтобы не дать разбудить мою лучшую подругу, когда она протягивает руку и гладит его.

— Что такое, Малакай, не можешь прожить без меня даже несколько часов полёта?

Он склоняет голову и смотрит на неё так, словно Хейвен — единственное живое существо во всём мире.

— Учитывая, как ты умеешь действовать на нервы, эти несколько часов полёта порознь — бесценный подарок.

Хейвен убирает прядь волос с его лба.

— Ты и сам не веришь в то, что говоришь.

— Ты действительно единственный человек в мире, которому я позволяю трогать мои волосы, но не злоупотребляй.

В ответ Хейвен запускает руку в чёрные волосы моего брата, сжимает пряди пальцами и притягивает его к себе, пока их губы не сталкиваются в безмолвном поцелуе. Когда они отстраняются, Хайдес вздыхает.

— Пойдём проверим, насколько большие туалеты в этом самолёте?

Хейвен хрюкает, пытаясь подавить смешок.

— Я их уже видела. Слишком тесные для секса.

— Я всегда могу посадить тебя на раковину, развести тебе ноги и вылиз…

— Я пью Puligny Montrachet от Domaine Leflaive! Для вас, невежд, поясняю: очень дорогое и очень хорошее белое бургундское. И я не собираюсь тратить его впустую, выблевав из-за вас, так что сделайте потише, — неожиданно доносится невнятный голос Ниса с задних рядов.

Хайдес и Хейвен застывают. Насколько я могу разглядеть, они смотрят друг на друга круглыми от удивления глазами.

Несколько секунд никто не двигается, а потом оба начинают тихо ржать.

Хейвен сдерживается хуже всех. Когда её смех становится слишком громким, Хайдес мягко зажимает ей рот ладонью.

— Тш-ш, любовь моя.

Боже, они такие милые, что я никак не пойму, чего хочется больше: обнять их или пойти и приложиться головой о край унитаза, надеясь, что он сделан из достаточно твёрдого материала и мне будет больно.

— В любом случае я просто пришёл убедиться, что с тобой всё нормально. Последние несколько часов были сумасшедшими: игра в театре, Джек, теперь этот перелёт. У нас даже двух спокойных минут не было.

Она перестаёт смеяться, расслабляется и снова гладит его.

Хайдес цокает языком.

— Жест совершенно лишний, правда? Спорю, какая-то часть тебя в восторге от мысли узнать, какую игру придумал наш дед. Такая зависимость от адреналина ведь никуда не девается, да?

— Не совсем, — бормочет Хейвен. — Это будоражило, когда рисковала я. Когда играла я. Когда что-то потерять могла я. А сейчас… мне немного страшно за Герми.

Я застываю, будто на меня только что вылили ведро ледяной воды.

— Мне тоже. Но мой брат