Разрушь меня. Разгадай меня. Зажги меня - Тахира Мафи

Я качаю головой:

– Кенджи… я насчет того, что случилось там, в доме… мне, правда, очень жаль…

– Слушай, давай потом. Давай не будем сейчас все это обсуждать, ладно?

– А что происходит? – настораживается Адам. – Что там случилось?

– Да, ничего особенного, – быстро отзывается Кенджи.

Адам будто и не слышит его. Он смотрит на меня:

– Что случилось? С тобой все в порядке?

– Я просто… п-просто… – Я пытаюсь говорить. – Что случилось… с отцом Уорнера по…?

Кенджи громко чертыхается.

Я замолкаю на полуслове.

Мои щеки полыхают. Я только что сообразила, что сказала. Я же хорошо помню, что произнес Адам перед тем, как мы выбежали из дома. Он бледнеет, сжимает губы и смотрит куда-то в сторону, на стенку танка.

– Слушайте, – прокашливается Кенджи, – давайте договоримся ничего этого сейчас не обсуждать, ладно? В общем, лучше помолчим немного. Потому что лично для меня все это так неожиданно и настолько дико…

– Я даже представить себе не могу, что это вообще возможно и имеет какое-то объяснение, – шепчет Адам. Он часто моргает, глядя теперь вперед, моргает, моргает и вдруг произносит: – Я до сих пор думаю, что мне это привиделось. Что это всего лишь галлюцинация. Хотя… – Он опускает голову, закрывает лицо ладонями и неестественно смеется. – Кажется, я начинаю понимать – нет, все это реально, потому что этого лица мне не забыть никогда в жизни.

– А разве… разве ты никогда не видел Верховного главнокомандующего? – осмеливаюсь я задать ему вопрос. – Или хотя бы его фотографию?.. Разве в армии они не висят на каждом шагу?

Адам отрицательно мотает головой.

Слово берет Кенджи:

– В этом весь его прикол и состоит. Он старается быть, ну, что ли, невидимым. У него это просто какой-то пунктик. Ему хочется быть незримой силой и властью.

– Страх перед неизвестностью.

– Ну да, он именно на него и рассчитывает. Я помню, он сам запретил вывешивать его фотоснимки. Он никогда не произносит публичных речей. Он почему-то считает, что как только народ увидит его лицо, то будет ассоциировать его с живым человеком, то есть с самым обыкновенным. А значит, его будут считать таким же уязвимым и смертным. Он привык всех запугивать и держать в вечном страхе, являться образцом непобедимой силы и постоянной угрозы. Что-то наподобие того, дескать, если ты это не видел, как ты можешь с ним бороться? Ты его даже опознать не сможешь.

– Так вот почему ему было совсем нелегко приехать сюда к нам, – громко высказываю я свое мнение.

– Совершенно верно.

– Но ты всегда считал, что твой отец умер, – говорю я Адаму. – Если не ошибаюсь, ты сам говорил мне об этом.

– Если, ребята, вы что-то забыли, – вмешивается в нашу беседу Кенджи, – то я явно проголосовал за то, чтобы мы сейчас не обсуждали данную тему. Ну, это я так. Если вас интересует мое мнение. Я просто напоминаю, вот и все.

– Я так думал, – отвечает Адам, не глядя на меня. – Об этом мне в свое время сообщили вполне официально.

– Кто же это был такой? – интересуется Кенджи. Потом спохватывается и морщится. – Вот черт! Ладно, не важно. Или важно. В общем, мне это теперь даже самому интересно стало.

Адам пожимает плечами:

– Только теперь картинка для меня начинает складываться. Становится ясным все то, чего я раньше не мог понять. Какая запутанная жизнь была у меня и Джеймса! После того как наша мама умерла, отец заявлялся к нам только лишь для того, чтобы напиться и побить нас, да так, что… Мне кажется, у него где-то в другом месте была совсем другая семья, и он просто вел двойную жизнь. Вот почему он так легко бросил нас.

– Но это бессмыслица какая-то, – вставляет Кенджи. – То есть не то что я не верю в то, что твой папаша был полным козлом, а вся ваша история в целом. Получается, что вы с Уорнером братья, тебе восемнадцать лет, а ему девятнадцать, но Андерсон все время был женат на матери Уорнера и…

– Мои родители никогда не были женаты, – говорит Адам, широко раскрывая глаза при последнем слове, как будто это должно было окончательно все прояснить.

– Значит, ты его внебрачный сын? – с отвращением произносит Кенджи. – То есть я имел в виду… только без обид… но мне очень трудно представить себе, чтобы Андерсон горячо любил кого-то, причем до такой степени, что даже захотел иметь детей от любимой женщины. Это невозможно.

Адам замер на месте. Он тихо ругается, но больше ничего не говорит.

– Я вообще никогда не понимал супружеской измены, – поясняет свою точку зрения Кенджи. – Ну зачем все это вообще нужно? Если ты несчастлив в браке, можно спокойно уйти, и все. Но никого при этом не обманывать, не предавать. Разве не так? – Он негромко смеется. – Конечно, так. Тут не надо хорошо соображать, чтобы понять, что я абсолютно прав. То есть… – Он колеблется, но все же продолжает: – Я не могу даже предположить, что Андерсон сильно любил кого-то. – Кенджи продолжает вести танк и не смотрит на Адама. – Может быть, никакой любви там и не было, а он просто замутил с другой женщиной, причем без особых чувств. Ну, просто ради физиологии… – Тут он понимает, что, может быть, ляпнул лишнее, и недовольно морщится: – Черт! Вот видите, я же говорил, что не люблю обсуждать чужие личные проблемы…

– Были там чувства, – ледяным голосом произносит Адам. – Я понятия не имею, почему он так и не женился на ней, но уверен, что он горячо любил ее. Правда, на нас с Джеймсом ему было ровным счетом наплевать, – говорит он. – Он любил ее одну. И все время заботился о ней. Он бывал у нас дома несколько раз в месяц, и тогда я должен был сидеть в своей комнате и не высовываться. И вести себя очень тихо. Я должен был стучаться из своей собственной комнаты, чтобы выйти, даже если мне нужно было пройти в туалет. И он жутко бесился, когда мама выпускала меня. Он не хотел даже видеть меня, только в самых крайних случаях, когда это было неизбежно. Матери приходилось тайком приносить мне обед в комнату, чтобы он не злился на нее. Он каждый раз напоминал мне о том, что я слишком много ем и что она