Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо

– Мама.

Мэрилин, несмотря на трагизм ситуации, расцвела сердцем. Насколько ей помнилось, в последний раз Венди сама шла на контакт в раннем детстве.

– Мама, представляешь, у нее личико было.

Разумеется, у плода на тридцатой неделе лицо уже сформировано – глупо этому удивляться. Другое дело – интонация. Мэрилин сразу поняла: Венди страдает всерьез. И у нее защемило сердце.

– Мне показалось, она на папу немножко похожа. Личико застывшее, а что выражает – непонятно. Я глядела, глядела…

Вот он, один из подводных камней материнства – всегда есть риск, что дочь уродится вся в тебя. Как с такой дочерью разговаривать? Что отвечать на фразу с посылом: «Я пыталась прочесть эмоции мертворожденного младенца, но меня подвела интуиция»?

– Родная, твое дитя не мучилось – оно пребывало в мире и покое. – Нетвердая в католической вере, Мэрилин иногда извлекала из нее существенную пользу. – Сама подумай, разве могло быть иначе? Ты ведь так любила Айви, ты столько для нее сделала.

Венди приняла эту спорную теорию. Заплакала прямо при Мэрилин, не отстранилась, даже не напряглась, когда Мэрилин пересела к ней на кровать, когда обняла ее.

Плохие новости ассоциировались у Грейс с запахом горелого хлеба. Началось все, вероятно, с просветительской беседы на тему «Откуда берутся дети». Мама везла Грейс домой после прогулки в центре Чикаго, они проезжали по Рузвельт-роуд, и как раз на словах «после занятия любовью» за окном возник хлебозавод «Турано» и в машине, где уже орудовали стыд и отчаянное внутреннее отрицание, запахло булочками для сэндвичей, самую малость передержанными в печи. С тех пор этот запах сопровождал каждую плохую новость. Информацию будто разбавляли водой специально для Грейс, но желаемого эффекта такая дипломатия не давала – смягченные версии событий лишь сильнее озадачивали.

Папа стал первым, от кого Грейс получила информацию в чистом виде. Правда, Грейс уже несколько дней и сама чувствовала: что-то неладно, что-то произошло; но что конкретно?

– Мы едем к Венди в больницу, – сказал папа, выруливая на скоростную трассу.

Грейс в первый миг не поняла, потом напряглась. Папа, наверно, это уловил, потому что, удерживая руль одной рукой, другой потрепал Грейс по волосам:

– Ты ведь знаешь, Гусенок, что наша Венди ждала малыша?

– Ага.

Собственно, из-за этого Грейс и просветили насчет секса – до беременности Венди ей и в голову не приходило, что любая из ее сестер может стать матерью.

– Так вот, Гусенок, иногда беременность… не получается. То есть не имеет… не доводится до конца.

Папа выражался очень туманно. Грейс совсем запуталась. Отметила: папа буквально цепляется за руль, что совсем на него не похоже.

– Дочка нашей Венди умерла, Гусенок. Это очень печально, но ничего не поделаешь. Иногда умирают совсем маленькие детки – которые даже не родились.

Грейс хотела крикнуть: «Я не понимаю!» Или «Не бывает такого!» Или «А куда теперь девать капкейки? Зря мы с мамой, что ли, целую гору их заказали для бейби-шауэр?» Но она молчала. Не хватало еще, чтобы папа пустился в подробности. Чего доброго, пойдет снова объяснять про секс. И с мамой было неловко, а уж с папой впору со стыда провалиться.

– Это очень грустно, милая, – продолжал папа. – Венди и Майлз страшно переживают. И мы с мамой тоже. Венди поправится, за нее не волнуйся. Но в нашу семью пришло горе.

Грейс и не снилось, что младенцы тоже умирают. Она знала про взрослых людей, а младенцы-то ведь не совсем люди, разве не так?

«Получается, я не стану тетушкой?»

«А имена таким малышам дают – ну, которые умерли у мамы в животе?»

Вопросы остались незаданными. Грейс заплакала. Не столько даже по племяннице (хотя ужас как было жалко малышку), сколько по своему детству. В первый раз папа ей сказал, что ему грустно. С этого, похоже, взрослость и начинается – когда в двенадцать лет вдруг понимаешь: родители тоже грустят, переживают, боятся.

Папа об ее эгоистичных мыслях не догадался. Просто сжал ей коленку. Они ехали в больницу по автомагистрали имени Эйзенхауэра (где эта автомагистраль, а где хлебозавод «Турано»!), однако из окна потянуло запахом горелого хлеба. Грейс прижалась щекой к стеклу, вдохнула поглубже. Потом еще раз, и еще, и еще.

Глава двадцать седьмая

Венди занималась барре-фитнесом, когда зазвонил сотовый, прикрепленный к ее топу. Венди прервала упражнение и нажала «ответить».

– Венди?

От этого голоса сердце замерло, и пауза была ненормально долгой. Господи Иисусе!

Венди выскользнула из спортзала в холл:

– Где ты, черт возьми? Куда вообще пропал?

Наконец-то можно выдохнуть, фигурально выражаясь. Можно забыть о браваде, с какой внушала родным: мальчик, мол, непременно позвонит, дайте ему время. Интонацией, подбором слов показать самому мальчику, в каком кошмарном напряжении она, Венди, пребывала с тех пор, как узнала от Грейс, что Джона заглянул – и скрылся.

– Я… я тут в одной… тюрьме.

– Тебя в тюрьму посадили?

– Не посадили, а просто привезли. В смысле, это место, где я нахожусь, – да, тюрьма. Только я не заключенный.

– Не будь я так рада, что ты жив, я бы тебя придушила.

– Они говорят, кто-то должен меня забрать. Я уехал на машине Дэвида, но назад мне так нельзя.

– Как тебя угораздило влипнуть, Джона?

– Задняя фара вышла из строя, вот полицейский и стопорнул меня на трассе. Простите, Венди. Я не знал, что так получится.

– Вот интересно, на что ты рассчитывал, когда угонял джип? Как тебе еще удалось до Орегона добраться – без водительских прав? Думал, проскочишь? Все кругом лохи, не тормознут малолетку? Мысль о тюрьме тебя вообще не посещала?

– Что вы все тюрьма да тюрьма? Вам смешно, да?

– Ну еще бы! Я просто в восторге! Мой племянник умудрился чуть ли не всю страну проехать, а попался из-за дурацкой задней фары.

– Венди…

– Где эта твоя тюрьма находится?

– Как бы в Монтане.

– Что значит «как бы»? В Монтане или нет?

– Да.

– И как тебя туда занесло?

Голос Джоны сделался еле слышным:

– Я растерялся. Сначала думал в Канаду податься, а потом сообразил – я ж без документов…

– Господи, час от часу не легче. – Венди вздохнула. – Сам-то ты в порядке? До утра можешь в этой самой тюрьме… посидеть? Разрешат тебе? Я вылетаю ближайшим рейсом.

Венди слышала: на другом конце линии что-то говорят, но слов не различала. Наконец Джона прорезался:

– Тут офицер хочет сказать вам пару слов.

Венди закрыла глаза, прислонилась к стене. Жар, который по ее жилам разливается, – он как-то связан с материнской