Поверь мне (ЛП) - Тахира Мафи

временных спальных мест. И всё же, комната пустее, чем я ожидал. Лишь несколько человек занимают разбросанные обеденные столы, никого из которых я не знаю лично — за исключением одного.

Сэм.

Она сидит одна со стопкой бумаг и кружкой кофе, полностью поглощённая чтением.

Я пробираюсь между столами, чтобы встать в короткую очередь за едой, принимая, после недолгого ожидания, мою фольгированную миску с едой. Я выбираю себе место в дальнем углу комнаты, садясь с некоторой неохотой. Я ждал как мог дольше, чтобы разделить эту трапезу с Эллой, и есть в одиночестве немного похоже на признание поражения. Возможно, это сентиментально — размышлять об этом факте, воображать себя покинутым. И всё же, именно так я себя чувствую.

Даже собаки нет.

Меня тревожит, что я, пожалуй, променял бы относительную тишину этой комнаты на её привычный хаос, лишь бы иметь Эллу рядом. Это тревожная мысль, которая лишь усиливает моё детское томление.

Я отрываю фольгированную крышку и смотрю на содержимое: единую студенистую массу чего-то, напоминающего жаркое. Я кладу пластиковую вилку на стол, откидываюсь на спинку стула. Нурия была права хотя бы в одном.

Это неприемлемо.

Найдя кого-то, кто взял собаку, я провёл день, навёрстывая цифровую переписку, большая часть которой требовала приёма звонков и просмотра отчётов от верховных детей, все из которых имеют дело с разными — и одинаково тревожными — дилеммами. К счастью, Назира помогла нам наладить более сложную сеть здесь, в Святилище, что с тех пор упростило связь с нашими международными коллегами. Святилище было отличным местом для многих вещей, но с самого начала здесь был недостаток доступных технологий. Омега Пойнт, для сравнения, был домом для впечатляющих, футуристических технологий, которые были впечатляющими даже по стандартам Восстановления. Это качество технологий, я понял, было чем-то, что я принимал как должное; как оказалось, не все штабы повстанцев построены одинаково.

Когда я понял, что Святилище станет нашим новым, постоянным домом, я настаивал на изменениях. Именно тогда Нурия и я впервые обнаружили глубину нашей взаимной неприязни.

В отличие от Сэм, Нурия легко ранима; она слишком легко получает травмы от предполагаемых пренебрежений к её лагерю — и её лидерству — что затрудняет продвижение перемен. Прогресса.

И всё же, я настаивал.

Мы взяли столько оборудования из местной штаб-квартиры военных, сколько смогли, пожертвовав тем, что когда-то было палаткой начальной школы, чтобы собрать функционирующий командный центр, возможности которого были полностью незнакомы как Нурии, так и Сэм, которые до сих пор отказываются изучать больше, чем его самые основные функции.

Им повезло, мне помощь не нужна.

Я делаю свою работу большую часть дней, окружённый древними иероглифами липких детей; рисунки карандашом непостижимых существ прикреплены кнопками к стене над моим столом; грубо нарисованные пчёлы и бабочки порхают с потолка. Я вешаю своё пальто на вешалку, раскрашенную в цвета радуги, перекидываю кобуру с пистолетом через спинку маленького жёлтого стула, украшенного отпечатками ладоней.

Тревожащий дуализм не ускользает от меня.

И всё же, между Назирой и Каслом — который удивил меня, раскрыв, что он был вдохновителем большинства инновационных технологий Омега Пойнта — мы близки к созданию интерфейса, который мог бы соперничать с тем, что мы построили в Секторе 45.

Я погружался в работу на часы, едва выныривая, даже чтобы поесть. Помимо всего прочего, я разрабатывал план — более безопасный план — который помог бы нам получить необходимую помощь, смягчая при этом риск разоблачения. Эллы, прежде всего. Обычно такая работа достаточна, чтобы удержать моё внимание. Но сегодня, из всех дней — дня, который мой разум продолжает напоминать мне, должен был быть моим свадебным днём—

Неважно, что я делаю; я отвлечён.

Я вздыхаю, кладя руки на бёдра, слишком некомфортно осознавая маленькую бархатную коробочку, всё ещё засунутую в мой карман.

Я сжимаю, разжимаю кулаки.

Я снова оглядываю обеденную комнату, беспокойный от нервной энергии. Меня всё ещё удивляет, как легко я сбрасываю своё одиночество ради привилегии общества Эллы. Правда в том, что я научился наслаждаться механикой жизни с ней рядом; её присутствие делает мой мир ярче, детали богаче. Невозможно не почувствовать разницу, когда её нет.

И всё же, это был странный и трудный день.

Я знаю, что Элла любит меня — и знаю, что она имеет это в виду, когда говорит, что хочет быть со мной — но сегодня был насыщен не просто разочарованием, но и тревожащими умолчаниями. Элла что-то скрывает от меня, и я ждал весь день, чтобы она вернулась, чтобы я мог спросить её наедине единственный уточняющий вопрос, который мог бы разрешить эту неуверенность. До тех пор трудно понять, что чувствовать, или во что верить.

Проще: я скучаю по ней.

Я даже сожалею, что отдал собаку.

По возвращении с места захоронений я обыскал территорию в поисках знакомого лица — чтобы найти того, кто возьмёт его — и, несмотря на мои усилия, не смог найти никого, кого бы узнал. За пределами Святилища, на ранее нерегулируемых территориях, много работы, поэтому неудивительно видеть людей отсутствующими; я лишь удивился, обнаружив себя разочарованным. Всё, чего я так долго хотел, это один момент тишины, и теперь, когда у меня её в изобилии, я не уверен, что хочу её.

Осознание тихо шокировало меня.

В любом случае, я уже собирался отказаться от идеи выкупать животное, когда ко мне подошла нервная молодая женщина, её лицо такое же красное, как и её волосы, пока она вслух заикалась о подозрении, что мне, возможно, нужна помощь.

Я оценил её усилия, но разговор был далёк от идеала.

Девушка оказалась частью настойчивой, нелепой подгруппы людей здесь, в Святилище, задерживающейся группы мужчин и женщин, которые всё ещё настаивают на том, чтобы относиться ко мне как к какому-то герою. Я отбивался от верховных солдат моего отца в неудачной попытке защитить Эллу, и эти благонамеренные дураки каким-то образом идеализировали эту неудачу; один из худших дней в моей жизни теперь окаменел в их памяти как день, который следует праздновать.

Меня от этого тошнит.

Они романтизировали меня в своих умах, эти люди, романтизировали саму идею моего существования и часто объективировали меня в процессе. Каждый раз, когда я смотрел этой молодой женщине в глаза, она заметно дрожала, её чувства одновременно непристойные и искренние, смесь которых была почти слишком неудобной, чтобы вспоминать.

Я подумал, что ей может быть спокойнее, если я буду смотреть на животное, пока говорю, что я и сделал, и что, казалось, успокоило её.