Лавка Люсиль: зелья и пророчества - Ольга ХЕ

— Давайте так, — я говорила не только ей, но и коридору. — Здесь и сейчас, при ассистенте кафедры, при вашем кураторе, без «моих трав», на вашем сырье и ваших приборах, — я продемонстрирую, что имею в виду под «настройкой под субъекта». Безопасно, просто, воспроизводимо. Вы выбираете добровольца. Куратор фиксирует. Если это «плацебо» — вы получите своё злорадство. Если нет — вы перестанете сплетничать и дождётесь моей заявки на протокол.

Знатно зашумело. Колебания людской массы. Мирейна выгнула бровь, оценивая, нет ли здесь ловушки. Импровизация не в её стиле — она любит бумагу и заранее подготовленных свидетелей. Но толпа уже ждала, и отказ выглядел бы слабостью.

— Прекрасно, — она улыбнулась, показывая ровные зубы. — Ассистент! — окликнула проходившую мимо Ину Роэлль, молодую, но строгую, с короткой тёмной стрижкой и вечной связкой ключей на поясе. — Минуту вашего внимания. У нас… тест.

Ина оглядела обоих — меня и Мирейну — взглядом человека, который видел десятки таких «самодеятельных дуэлей» и предпочитал, чтобы хотя бы стояли на резиновых ковриках.

— Лаборатория Три, — отрезала она. — Пять минут на подготовку. Никаких нестандартных компонентов. Резонансометр, стрекозы, чаша Нидена — в наличии. Курировать буду я.

Лаборатория Три встречала прохладой и равномерным светом. Стены, покрытые виброзащитным штуком, гасили лишние колебания. В углу сияла латунью большая чаша Нидена — эталонная «среда тишины», в которой можно было измерять тон раствора без влияния комнаты. На столе ассистент разложила приборы: цилиндр-резонансометр со стрелкой, стеклянную «стрекозу» — крошечный детектор фазового шума, чистые колбы, ступки, фильтры.

— Доброволец, — потребовала Ина.

— Я, — отозвался худой второкурсник, у которого только что на лекции тряслись руки. «Ясное Утро» всплыло в памяти само собой. — И я, — неожиданно добавил рослый парень с шрамом на щеке из ремонтной бригады — явно не из «нашей» аудитории. Контраст — хорошо.

— Идеально, — кивнула Ина. — Базовые параметры — снимай, — махнула она лаборанту-первокурснику. Тот проворно повёл добровольцев к резонансометру: приложить ладонь к пластине, подышать, дождаться стабилизации стрелки. На бумагу легли два профиля: у студента — тонкий, напряжённый, как струна; у ремонтника — плотный, с «землёй» внизу, рваный от усталости.

— Компоненты — только из шкафа, — напомнила Ина.

— Ромашка, мята, серебряный медун, — вслух отметила я. — Для чистоты — вода из системы, температура — как по вашему протоколу.

Я не стала доставать ничего своего — ни ложки, ни фильтра — чтобы потом не было разговоров о «чужих примесях». Мои действия были предельно простыми — и именно поэтому прозрачными. Пока вода доходила до нужной дрожи (не кипеть — петь), я растёрла травы в ступке: равномерно, без лишних движений. Я делала это не для эффекта, а чтобы руки успели войти в «ритм» — мне нужна была не магия, а внимательность. И — самое важное — я работала в две колбы одновременно.

— Объясняйте, — потребовала Ина. Она не любила «тайных талантов».

— База у обоих одинаковая, — говорила я, не отвлекая рук. — Разница — в последнем шаге. Я не меняю состав — я меняю фазу среды в момент, когда она «слушает» того, для кого предназначена. Условно говоря, я «приглашаю» резонанс добровольца в напиток, пока он ещё не напиток, а возможность.

— Поэзия, — бросила Мирейна. — Нас интересуют числа.

— Их даст прибор, — ответила я.

Я подвинула резонансометр ближе к чаше Нидена, капнула первую пробу — до «настройки». Стрелка дрогнула и застыла в спокойной зелёной зоне. «Чисто». Повернула запястья, поставила обе колбы рядом и попросила добровольцев подойти. Обоим — по одному вдоху над своей колбой. Не слова «думай о море», а короткое «будь здесь». И — очень тихо — сама настроилась: вспомнила, как студент в коридоре хватался за тетрадь, как ремонтник таскал балки в новом корпусе, как в обоих — хотелось дожить до вечера и не разрушить себя по дороге.

Это был шаг, который со стороны выглядел как ничто: я просто повернула каждую колбу дважды по часовой и один раз — против, запечатывая «окно». Внутри же я слышала, как на миг обе жидкости зазвенели на грани слышимости — и разошлись в разные стороны: у одной нота стала тоньше и светлее, у другой — глубже и теплее. Ромашка осталась ромашкой. Но её «песня» сместилась.

— Проба, — коротко сказала Ина.

Капля первой колбы на стеклянный диск — стрекоза щёлкнула, её крылышки зажужжали узко и ровно. На шкале зажглась тонкая «полоска соответствия»: совпадение с профилем студента — 0,72, базовой пробы — 0,31. Вторая колба — полоска совпадения с ремонтником — 0,68, с базой — 0,29. Это не «магия». Это — корреляция, но в стенах лаборатории она звучит громче любого красноречия.

— До употребления, — подчеркнула Ина, чтобы отсечь «плацебо». — Проба делалась до употребления.

— Вкус? — спросил сдержанно профессор Кранц, оказавшийся у двери так тихо, как будто он всегда стоял там, просто мы его не замечали. Аудитория тянулась за ним, как лес за дровосеком.

Я наливала добровольцам по глотку. Руки у студента перестали дрожать ещё до того, как чашка коснулась губ. Ремонтник глубоко выдохнул, плечи опали. Это была не эйфория и не сон — просто тоннель в голове расправился.

— Эффект в рамках допустимой амплитуды, — констатировала Ина, глядя на стрелки. — Никаких нестабильностей. Протащим это через протокол — и посмотрим, падает ли воспроизводимость на серии.

— Или падает, и мы на этом закончим, — ледяно добавила Мирейна.

Я повернулась к ней.

— Именно. Мы не в коридоре, а в лаборатории. Если это не работает — я первая сниму вывеску «подписные». Если работает — ты перестанешь называть это шарлатанством и будешь спорить со мной языком графиков.

В коридоре стало тихо. Никакая крикливая реплика не родилась — не к чему было цепляться. Профессор Кранц постучал мелом о доску у двери — привычный жест внимания.

— Госпожа фон Эльбринг, — сказал он тяжёлым голосом человека, который не любит, когда его удивляют, — вы подаете заявку на лабораторный протокол у ассистента Роэлль. В рамках безопасности — никаких экспериментов вне Лаборатории Три и вашего… — он поморщился, будто слово было слишком бытовым для науки, — торгового помещения. Запрос на