Верни нас, папа! Украденная семья - Вероника Лесневская

там, — Макс указывает в мою сторону. Улыбается так широко, будто встретил давнего друга и хочет представить его мне. — Она свидетельница на свадьбе тети. Правда, красивая?

Я злюсь. Я ревную. Я хочу скорее забрать Макса и увести как можно дальше от Богатырева.

Я прибью его. За сына точно прибью!

Данила оборачивается, не успев стереть с лица добродушную улыбку, и врезается в меня острым взглядом, от которого кровь стынет в жилах.

Да, я всё-таки родила сына, как ты и просил. Но не от тебя.

Глава 7

Данила

Я любил ее.… Отчаянно, по-настоящему, до больной одержимости. Дышать без нее не мог. Я берег ее трепетно и сильно. Как оказалось, не для себя.

Она исполнила мою мечту — подарила сына. Но не мне. Родила ребёнка другому мужчине, который сделал для нее то, чего я не смог, — он просто остался рядом.

Вот так легко я потерял свою жизнь.

Сейчас я смотрю в любопытные серые глаза чужого мальчишки, которого, наверное, должен ненавидеть и отторгать всей душой, однако не испытываю к нему негативных чувств. Наоборот, хочется узнать его получше, познакомиться ближе и защитить, если потребуется. Он напоминает мне Николь — сдержанной улыбкой, осторожностью, стальным стержнем внутри хрупкого, уязвимого тела.

— У меня только мама. Во-он там, — гордо сообщает пацан. — Она свидетельница на свадьбе тети. Правда, красивая?

Я оборачиваюсь. От переизбытка белого слезятся глаза, но Нике он к лицу. В жемчужном коктейльном платье она как невеста с проклятой фотографии, что столько лет лежит в моем портмоне.

«Красивая», — повторяю одними губами.

Николь считывает без труда, и я ощущаю ее вязкий, необоснованный гнев, что ледяными щупальцами тянется ко мне. Когда-то мы понимали друг друга без слов, видимо, между нами до сих пор остались лохмотья фантомной связи. Слишком слабые, чтобы соединить нас снова в одно целое, но достаточно цепкие, чтобы нарушить наш покой. Моя выдержка трещит по швам, Ника тоже на взводе.

— Отец где? — спрашиваю мальца, не отрывая глаз от раздраженной белоснежной фурии с потемневшим взглядом, которая цокает шпильками, неумолимо приближаясь к нам.

Неосознанно задерживаюсь на ее аппетитной фигуре, подчеркнутой тонким шелком, от высокой груди с соблазнительной ложбинкой спускаюсь к округлым, покачивающимся в такт каждому шагу бедрам. Беременность и роды сделали ее ещё красивее — вкуснее и сочнее. Молодая, расцветающая девчонка с годами превратилась в шикарную женщину, которую по-прежнему хочется съесть. Правда, поперек горла встанет.

— Папа нас прогнал, — тихо признается мальчишка, и эта фраза обрушивается на меня как холодная волна. Бьет со всей силы, возвращая в реальность.

Николь поправляет короткий пиджачок, застегивает его на все пуговицы, будто прячется от меня. Нехотя отворачиваюсь от неё, недоуменно всматриваюсь в погрустневшее лицо ее сына. Надеюсь, мне послышалось?

— Отец выгнал вас из дома? — переспрашиваю. Пацан кивает, и мои руки невольно сжимаются на его щуплых плечах. — Почему?

— Не знаю. Может, он маму разлюбил?

— Значит, не любил никогда, — зло выплевываю.

Температура зашкаливает, ярость ослепляет и отупляет.

Тварь! Какой же ты подонок, Лука! Должен был заботиться о ней, но понимание заботы оказалось больным и искаженным. Просрал самое ценное, что я тебе доверил. Использовал и выбросил, как ненужную вещь. С ребёнком в неизвестность.

Убью на хрен!

— Ну, что вы, дядя! — важно и поучительно тянет малой, подняв указательный палец, как древний мудрец. — У них же появился я, а дети рождаются только от большой любви.

С трудом подавляю обреченный смешок. Если бы это было так, человечество давно бы вымерло. Но вслух я ничего не произношу.

Пусть пацан верит в сказки — ему надо за что-то держаться в переломный момент жизни, когда рушится привычный уклад и все летит под откос. Расставание родителей для неокрепшей детской психики это катастрофа. Конец света.

Развод — отвратительный, грязный процесс, когда слетают маски и близкие люди в одночасье становятся злейшими врагами.

По личному опыту знаю.

— Как скажешь, боец. Тебе виднее, — аккуратно приободряю его и беру за руку. Пальчики ледяные, и я машинально растираю их, чтобы согреть. — Как тебя зовут?

— Максим, — смущенно улыбается, шмыгая носиком.

Снова меня накрывает дежавю. Четкая параллель с беззащитной Николь из прошлого. И острое желание заботиться, беречь и... любить?

Чушь собачья!

Но я не могу спокойно наблюдать, как Макс замерзает на открытом воздухе, мелко дрожит от сквозняков и сырости. Не задумываясь, накидываю на него свой пиджак.

— А я Данила. Будем знакомы, — чеканю хмуро, недовольный собственным порывом.

Слишком резко поднимаюсь и отшатываюсь от пацана. Мне категорически не нравятся пробуждающиеся в груди отцовские чувства, которые я не должен испытывать к ребёнку бывшего друга. Спешу от них отмахнуться, погасить в зародыше.

— Необычное имя, — простодушно бросает он, запрокинув голову, чтобы лучше меня видеть. Смотрит восхищенно и преданно, улыбается во весь рот и безмятежно кутается в мой пиджак. Как цыпленок, утопает в нем. — Впервые слышу. Но запомню! Приятно было пообщаться с вами, Данила, но меня мама ждет.

Значит, она даже не вспоминала обо мне. А я каждую бабу ее именем называл. Никак забыть не мог. В чужих миловидных лицах искал ее черты. Разумеется, не находил.

Она такая одна. Эксклюзивная. Никто ее не смог заменить.

— Максим, подойди ко мне, пожалуйста, — доносится строго и сдержанно.

Схлестываемся с Николь взглядами. Я продолжаю бесцеремонно любоваться ей, а она препарирует меня и мысленно проклинает. Берёт за руку сына, что-то нашептывает ему и отправляет в зал. Как можно дальше от меня, будто я особо опасный преступник.

— Подожди, родной, — опомнившись, окликает Макса, и снимает с него пиджак. — Беги к бабушке и возьми у неё свой жакет. Если все равно будет холодно, попросим плед у администратора. Договорились?

— Да, мамуль, — послушно кивает он. — Спасибо, дядя Данила! — выкрикивает, взмахнув мне рукой.

Этот невинный жест вызывает бурю негодования у Ники. Стоит мне мягко улыбнуться пацану в ответ, как она взрывается. Психанув, грубо бросает мне мой пиджак, так что я едва успеваю его поймать, и угрожающе чеканит:

— Не прикасайся к моему сыну!

— На нем не написано, что он твой, — выдаю со злым сарказмом. — Пометь его как-нибудь, если хочешь оградить от меня. Табличку повесь: «Не влезай, мать убьет». Или фамилию на лбу высеки, — на эмоциях подхожу к ней вплотную, хватаю за локоть и с нотками претензии, на которую не имею права, сдавленно цежу: — Максим Томич. Правильно я понимаю?

- Именно так. Он — сын Луки.

— Не жалеешь об этом?

— Нет, — выплевывает мне в лицо.

Тц, черт!