В разводе. Единственная, кого люблю - Дарина Королёва

Я развернулся и ушёл. Не дослушав, не ответив, не посмотрев на неё. Просто ушёл.

По мокрой аллее, мимо людей в чёрном, мимо машин, мимо всего, что когда-то составляло мою жизнь и больше не значило ничего.

Сел в машину, повернул ключ, вдавил газ.

Стрелка спидометра поползла вправо — как тогда, в ту ночь, по той же дороге, по тем же километрам.

Дорога превращалась в размытую полосу. Фонари, деревья, знаки — всё сливалось в одну серую ленту. Я смотрел вперёд и не видел ничего, потому что всё, что стоило видеть, уже закопали.

Всё потеряло смысл.

Империя. Фамилия. Деньги. Контракты. Наследник. Мать. Марьяна. Всё это было словами на бумаге, которая сгорела вместе с машиной на дне того обрыва…

Я разогнался ещё сильнее и понял, что мне всё равно, чем это закончится.

А потом мир резко перевернулся.

Удар, скрежет, стекло. И… темнота.

ГЛАВА 9

ГЛАВА 9

Анна

Фары приближались, и я сделала шаг к дороге…

Глупый, отчаянный, собачий шаг навстречу свету, потому что в темноте больше нельзя было оставаться ни секунды. Темнота пахла им. Его словами. Его молчанием. Его «выходи из машины, Анна, немедленно».

Свет ослепил — машина летела прямо на меня!

Визг тормозов, я отпрянула назад, запнулась о гравий, потеряла равновесие. Сумка слетела с плеча и упала где-то в темноту, я даже не заметила. Потому что из машины выскочил кто-то, и на секунду мне показалось, что это он… Что он вернулся! Что сейчас он скажет что-нибудь, что склеит мир обратно!

Но силуэт был другой — ниже, легче, быстрее.

— Аня?! Аня, это ты?! Господи...

Агата?

Моя сестра! Моя старшая сестра, которая с шести лет дралась за меня на детских площадках и с тринадцати разговаривала с моими обидчиками так, что те потом неделю ходили по стеночке.

Агата, которая однажды приехала ко мне в школу и сказала учительнице, оскорбившей меня при классе: «Вы обидели не ту девочку. Потому что у этой девочки есть я!»

Она подлетела ко мне и обняла — крепко, тесно, по-детски, как обнимались в детстве, когда одной было страшно, а вдвоём уже нет. И я вцепилась в неё и поняла: вот он, первый момент за весь этот вечер, когда мне разрешили не держаться.

— Ты ледяная, — Агата стянула с себя кожаную куртку, набросила мне на плечи. Тёплая, пахла её духами, её силой и пробуждала самые дорогие сердцу воспоминаниями. — Ты вся мокрая! Что он с тобой сделал? Где он? Где этот...

— Уехал, — сказала я.

— Уехал?! Бросил тебя здесь?! Ночью?! На трассе?! Какой же зверь! Какой подонок!

Она не кричала. Агата никогда не кричала. Она говорила тихо, и от этого было страшнее, чем от любого крика. Потому что когда Агата говорит тихо, значит, внутри неё уже работает механизм, который не знает слова «простить».

— Сядь в машину, быстро. Мы уезжаем.

Она довела меня до своей Мазды. Открыла дверь, усадила, включила печку на полную. Достала из бардачка шоколадку и всунула мне в руки.

— Ешь и не спорь. Сахар надо поднять в крови, потом разберёмся с остальным.

Я откусила, шоколад был горький, как и всё сегодня.

— Как ты меня нашла?

— Ты мне звонила перед тем, как уйти с вечера. Помнишь? Рассказала про свекровь, про фото, про эту Марьяну, которая родила внука прямо в день рождения его мамочки. Как будто подгадала, сучка. Я помчалась к ресторану, но тебя уже там не было. Звонила, звонила. Потом поехала по трассе в сторону вашего дома и увидела тебя. В последний момент. Чуть не сбила, если честно.

Она помолчала.

— Чуть не сбила свою сестру на пустой дороге ночью, потому что какой-то подонок в костюме за двести тысяч решил, что можно выкинуть живого человека на обочину, как окурок из окна.

— Агата, не надо сейчас...

— Запомни одну вещь, Анечка. Мужчина, который способен оставить женщину ночью на пустой дороге, способен на что угодно. И это не любовь, это даже не привычка — это диагноз. Его диагноз, не твой. Который однажды сам его и закопает…

Эти слово укололи в самую душу — такие сильные, такие резкие и такие правильные.

Я закрыла глаза, прижалась виском к холодному стеклу. Машина тронулась, дорога побежала назад и вместе с ней побежала моя старая жизнь, оставаясь позади, как декорации, которые разбирают после спектакля.

— Куда мы?

— Скоро узнаешь.

***

Домик на озере…

Маленький. Деревянный. С панорамными окнами, за которыми чёрная вода и чёрное небо сливались в одно. Мы приезжали сюда с мамой, когда я была маленькой. А потом, когда мамы не стало, приезжали вдвоём с Агатой. Это было наше место. Единственное место в мире, которое не принадлежало ни Северовым, ни отцу, ни кому-то ещё. Только нам.

Агата открыла дверь, включила свет. Запахло деревом, озёрной сыростью и чем-то из детства, чему нет названия. Может быть, безопасностью.

— Душ. Потом плед. Потом разговор, — скомандовала она. — Именно в таком порядке.

Я встала под горячую воду и простояла долго. Смывала с себя этот вечер. Запах его парфюма на шее, прикосновения, слова.

Вода текла, и мне казалось, что она уносит куски меня. Те куски, которые принадлежали ему. Которые я создала для него, которые больше не нужны.

Когда я вышла, Агата уже разожгла камин и ждала на диване с двумя кружками мятного чая, как делала мама.

Я села рядом, она укрыла меня пледом — клетчатым, который лежал здесь, наверное, с девяностых. Мы сидели перед огромными окнами. За стеклом озеро. Тёмное, тихое, бесконечное.

— Спасибо, — сказала я.

— За что?

— Что ты есть, что ты всегда вовремя…

Агата отпила чай и посмотрела на меня. Без жалости, без сочувствия — с чем-то другим. С тем выражением, которое я знала с детства. Так она смотрела, когда я падала с велосипеда и ревела: не плачь, вставай, поехали дальше.

— Помнишь, как ты в семь лет полезла на крышу сарая, а лестница упала? — спросила она вдруг.

— Помню. Ты пришла и сказала: прыгай, я поймаю.

— И поймала.

— И поймала, — я улыбнулась. Впервые