В разводе. Единственная, кого люблю - Дарина Королёва

Я повернулась к Агате.

— Пусть она сгорит, а я начну новую жизнь…

Агата молчала. Секунду, две, три. Потом кивнула.

— Он тебя не отпустит, — сказала она не спрашивая, а констатируя. — Ты это знаешь. Развод с Северовым — это война. С его адвокатами, его деньгами, его матерью. Он будет тянуть, угрожать, давить. Ты будешь ходить по судам годами и каждый раз видеть его лицо.

— Я знаю.

— И только смерть тебя от него освободит.

— Я знаю.

Она встала, подошла к окну, посмотрела на озеро, которое теперь было золотым от утреннего солнца.

— Хорошо, — сказала она тихо, решительно. Голосом, который я знала с детства. Голосом, после которого вещи начинали происходить. — Я помогу, сохраню тайну, займусь документами. Сделаем тебе новое имя. Может, изменим внешность. Я знаю людей.

Она повернулась ко мне.

— Пока тебе нужно побыть здесь — отдохнуть, попытаться дышать. А мне нужно ехать. На похороны… И сыграть убедительно. Дать интервью, что это правда ты, порыдать перед камерами, и… расцарапать этому ублюдку лицо от твоего имени.

Она улыбнулась. Агата всегда улыбалась, когда шла на войну.

— Агата... Спасибо за всё. Что ты есть, что ты всегда на моей стороне… Спасибо, сестрёнка.

— Я на твоей стороне не потому что ты просишь, а потому что ты моя сестра. А за сестру я порву любого, даже если у него фамилия Северов и нефтяная компания.

Она крепко меня обняла. Как тогда, когда лестница упала, и я стояла на крыше сарая, и она сказала: прыгай, я поймаю.

Я прыгнула. И она поймала. Снова.

***

Агата уехала, я осталась одна. В домике на озере, с клетчатым пледом, с тишиной, которая впервые за пять лет была не враждебной. Не той тишиной, которая означала «он недоволен», а той, что означала «ты в безопасности».

Три дня я почти не двигалась. Спала, пила чай, сидела у окна и смотрела на воду. Озеро менялось каждый час — серое, голубое, зелёное, золотое на закате. Чёрное ночью. Как живое существо, которое дышит рядом и не требует ничего взамен.

Я думала о нём. Конечно, думала. Как можно не думать о человеке, которого любила пять лет? Который был моим воздухом, моей болезнью, моей клеткой и моим единственным окном в этой клетке?

Я думала о том, что он сейчас чувствует. Верит ли, что я погибла. Плачет ли. Может ли Дмитрий Северов плакать?

И тут же ненавидела себя за то, что думаю о его слезах, потому что он не думал о моих, когда выкидывал меня на обочину.

Всё было бы идеально.

Новая жизнь, новое имя, новый шанс.

Если бы на третий день меня не начало сильно тошнить…

Сначала я списала на стресс. Потом на отравление. Потом на то, что ела одни крекеры трое суток.

Но тошнота не проходила. Каждое утро. Каждое утро одинаково. И что-то внутри, что-то, что я не хотела признавать, уже знало ответ.

Я доехала до ближайшей аптеки в соседнем посёлке, купила тест. Вернулась в домик и закрылась в ванной.

И… Две полоски.

Я сидела на полу ванной, смотрела на маленький белый предмет, который только что перевернул мой мир во второй раз за неделю.

Две полоски. Чёткие. Яркие. Бесспорные.

Пять лет пустоты, врачей, анализов, слёз. Пять лет, пока свекровь называла меня пустыней за моей спиной. Пять лет, пока Дмитрий молча ждал наследника, а я молча ненавидела своё тело за то, что оно не может дать ему то единственное, что он хотел.

И вот сейчас, когда я сбежала, когда меня считают мёртвой, когда я наконец свободна.

Две полоски...

Я засмеялась. Тихо. Потом громче. Потом заплакала. Потом снова засмеялась. Потому что жизнь, оказывается, обладает чувством юмора, от которого хочется одновременно обнять весь мир и разбить зеркало.

Ребёнок. Его ребёнок. Мой ребёнок. Наш.

Наследник, которого он ждал пять лет, которого искал в другой женщине. Ради которого меня предал…

А он рос во мне всё это время. С того самого вечера, когда мы были вместе в последний раз, когда он прикасался ко мне в темноте, и его руки говорили за него, потому что губы не умели.

Ирония. Жестокая, прекрасная, невозможная ирония.

Я прижала ладонь к животу.

— Ну, здравствуй, — прошептала я. — Ты выбрал худшее время на свете. Или лучшее. Я пока не разобралась…

Две полоски на тесте. И целая жизнь, которую нужно теперь не просто начать заново, а начать ради кого-то.

Анна Северова погибла.

Но внутри меня начиналась новая. Буквально и вопреки всему.

ГЛАВА 11

Спустя время

Теперь меня звали Мария…

Странное ощущение — носить чужое имя, как носить чужие туфли: вроде бы подходят по размеру, но натирают. Каждый раз, когда кто-то окликал «Маша!» в магазине или на почте, мне требовалась секунда, чтобы вспомнить: это я. Это теперь я.

Анна Северова погибла. Об этом написали все газеты, все каналы, все новостные ленты. Жена нефтяного магната. Трагическая авария. Закрытый гроб. Красивая история, красивая смерть, красивый… вдовец. Мир отплакал и переключился на следующую новость. Так работает чужое горе: оно занимает ровно один новостной цикл.

А я сидела в однокомнатной квартире в городе, название которого не буду произносить даже мысленно. Третий этаж, обои в цветочек, оставшиеся от прошлых жильцов. Шторы из Икеи, чайник, который свистит, ноутбук на кухонном столе.

После особняка с видом на набережную, после мраморных полов и хрустальных люстр, после гардеробной, в которой платьев было больше, чем дней в году, эта квартира казалась коробкой из-под обуви. Маленькой, тесной, обыкновенной.

И абсолютно прекрасной.

Потому что здесь никто не выбирал за меня, что надеть. Никто не проверял, во сколько я легла. Никто не осматривал меня с ног до головы перед выходом, как проверяют экспонат перед выставкой. Здесь я могла есть макароны в два часа ночи. Могла ходить в старой футболке весь день. Могла включить музыку, которая нравится мне, а не ту, которую он считал «допустимой».

Свобода пахла дешёвым стиральным порошком и кофе из турки. И это был лучший аромат, который я вдыхала за последние пять лет.

Агата всё организовала. Документы, квартира, минимальный счёт в банке под новым именем. «Стартовый капитал для новой жизни», как она