В разводе. Единственная, кого люблю - Дарина Королёва

Она подняла руку и положила ладонь на стекло.

— Ради тебя. И ради моего сердца, которое осталось там. За этим стеклом.

Я подошла ближе. Встала рядом. Посмотрела.

И увидела то, от чего мир раскололся надвое…

ГЛАВА 13

Спустя время

Дмитрий

Я держал в руках её телефон и смотрел на фотографию.

Каждое утро одно и то же. Просыпался, нащупывал его на тумбочке, подносил к лицу и смотрел.

На нас. На неё, обнимающую меня. На мою улыбку, которую она поймала, как ловят бабочку — осторожно, на лету, пока та не улетела навсегда…

Но с каждым утром изображение становилось мутнее. Как будто кто-то медленно заливал мир туманом. Сначала исчезли мелкие детали — серёжки в её ушах, тонкая линия подводки под нижним веком, родинка на шее, которую я когда-то целовал в темноте и которая помещалась точно под моей нижней губой, как будто была создана для этого.

Потом исчезли контуры. Её лицо превратилось в светлое пятно на тёмном фоне. Я знал, что она там, за этим туманом, но не мог до неё добраться. Как не мог добраться при жизни. Только теперь между нами стояло не моё молчание, а моя слепота.

Врачи объясняли мне: последствия черепно-мозговой травмы, повреждение зрительного нерва, процесс прогрессирующий, необходима операция, шансы высокие, но каждый день промедления снижает их.

Они приходили с папками, со снимками, с графиками, в которых моя жизнь была разложена на проценты и прогнозы.

Семьдесят процентов, если согласиться сейчас. Шестьдесят через месяц. Сорок через полгода. Цифры таяли, как таял мой мир за белой пеленой.

Я отказывался.

Не потому что боялся. Я не боялся ничего с той ночи, когда машина перевернулась три раза и остановилась колёсами вверх на отбойнике, а я висел вниз головой на ремне и думал: вот и хорошо. Вот и всё. Сейчас я увижу её…

Не увидел. Меня вытащили, откачали, зашили, сложили кости обратно, как собирают разбитую вазу. Три перелома. Сотрясение. Разрыв сетчатки. Шрам через всю левую сторону, от виска до подбородка. Лицо, которое Анна когда-то гладила, теперь выглядело как карта сражения, которое я проиграл.

Но я был жив. И это было самым жестоким.

Я просил их не лечить меня. Не прямо. Не словами. Просто отказывался от таблеток. Отодвигал еду. Не вставал с кровати, хотя физиотерапевт приходил каждый день и объяснял, что мышцы атрофируются, что нужно двигаться, что тело ещё молодое и может восстановиться.

Молодое тело. Старая душа. Мёртвая душа, если быть точным…

Мне не нужно было восстановление. Мне нужна была она. А её закопали в серебряной рамке на фотографии, которую я скоро перестану видеть.

Марьяна звонила каждый день. Иногда дважды. Я не брал трубку. Мне нечего было ей сказать, потому что она была частью кошмара, в котором я оказался не по своей воле, а по воле женщины, которая родила меня и считала, что это даёт ей право распоряжаться моей жизнью как пешкой на шахматной доске.

Мать приходила, садилась у кровати, говорила. Я не слушал. Её голос стал для меня тем же, чем был последние тридцать пять лет — фоновым шумом, состоящим из инструкций, замаскированных под заботу.

Друзья приходили. Партнёры. Кто-то из совета директоров. Все с одним и тем же выражением лица: обеспокоенная серьёзность и плохо скрытый расчёт. Им нужен был не я, им нужна была моя подпись.

Всех вон. Всех.

Я лежал в огромной кровати, в огромном доме, в полной тишине, и единственное, что я делал — подносил к лицу телефон и пытался разглядеть её лицо сквозь белый туман, который с каждым днём становился плотнее.

А потом наступило то утро.

Я проснулся, потянулся к тумбочке, нащупал телефон. Поднёс к глазам. Нажал кнопку.

Тьма…

Не туман. Не дымка. Не размытые контуры. Тьма. Плотная, непроницаемая, как земля на дне могилы, куда я опустил пустой гроб.

Я закричал.

Не от боли и не от страха за себя. От того, что больше никогда не увижу её лицо… Даже на фотографии. Даже мутное, расплывшееся, еле различимое, оно было моей последней связью с ней, моей единственной ценностью в мире, где я владел всем и не владел ничем. И теперь эта связь оборвалась.

Забегали врачи. Кто-то схватил меня за руку, кто-то вколол что-то. Голоса сливались в невнятную массу.

— Дмитрий Сергеевич, мы настоятельно рекомендуем, ещё есть время, операция возможна, но нужно действовать сейчас!!!

Я оттолкнул их. Велел немедленно замолчать и уйти.

Мне не нужны глаза, которые не увидят её…

***

Телефон матери. Её голос — издалека, из другого мира, как всегда.

— Сегодня поминки сына, ты должен прийти! Это же твой ребёнок, Дмитрий! Хотя бы раз выйди на улицу! Ребёнок в чём виноват? Ты ни разу не был на его могиле. Это твоя кровь, часть тебя!

Я швырнул телефон. Хлопок об стену. Хруст пластика. Тишина.

Мой ребёнок. Мой сын. Которого я не хотел, не планировал, не просил. Который появился на свет потому, что моя мать решила, что империи нужен наследник, а мой голос в этом вопросе не имеет значения.

И в темноте, в которой я теперь жил, как в вечной ночи, поднялось воспоминание. Не мягкое, не ностальгическое. Острое, как осколок стекла, на который наступил босой ногой.

Тот день… Несколько месяцев назад.

Когда всё сломалось окончательно.

***

Флешбэк

Мать позвонила и сказала:

— Приезжай, есть важный разговор!

Я приехал. Она ждала в гостиной. Не одна.

Рядом стояла девушка — молодая, яркая, с огромным животом. Девятый месяц. Она улыбалась так, как улыбаются люди, которые считают, что мир устроен для них — широко, открыто, безоглядно.

Марьяна.

Я видел её мельком на каком-то мероприятии. Не запомнил. Потому что рядом со мной всегда была Анна, а рядом с Анной любая другая женщина превращалась в мебель.

— Сынок, — мать встала. Официально, торжественно, как объявляют о сделке. — Познакомься как следует — Марьяна Эдуардовна, через неделю она родит тебе сына…

Длинная пауза.

Такая, в которой можно услышать, как трескается реальность.

— Что? — сказал я.

— Твоего сына, Дмитрий. Наследника!

— Какого наследника? Я никогда... Я не... Мы