В разводе. Единственная, кого люблю - Дарина Королёва

неделями, ярость не на неё, а на мать, на Марьяну, на ситуацию, на весь этот проклятый мир, в котором мне не принадлежит даже моё собственное семя, вся эта ярость нашла выход. Единственный выход, который у неё был: через мой рот. В лицо женщине, которую я любил.

Я говорил ей: «Наш брак был ошибкой», а внутри кричал: «Я не об этом! Это не про тебя! Это про мать, которая украла у меня право быть человеком! Про мир, который заставляет меня выбирать между империей и тобой! Про то, что я не знаю, как рассказать тебе правду, потому что правда ещё страшнее, чем ложь!»

Разве она поверила бы? Что я не спал с Марьяной? Что ребёнок сделан в лаборатории из украденного материала? Что моя мать способна на такое? Это звучит как бред сумасшедшего. Как сюжет, в который не поверит даже тот, кто его придумал.

И я выбрал быть чудовищем. Потому что чудовищем быть проще, чем жертвой. Потому что сказать «я не контролирую собственную жизнь» страшнее, чем сказать «развод».

Все мои эмоции сгорели там, на той обочине. Где я бросил единственную женщину, которая когда-либо заставляла моё сердце биться не по расписанию.

А через неделю после её гибели умер ребёнок…

Патология. Несовместимая с жизнью.

Уже потом, когда врачи разбирались в причинах, всплыла правда. Марьяна на последних сроках беременности колола себе какой-то препарат для похудения. Подруга ей насоветовала — мол, все так делают, ничего страшного, фигуру сохранишь, и с малышом всё будет в порядке.

Ни одна нормальная клиника не взялась бы за такое — беременной, на позднем сроке. Но Марьяна нашла кого-то. Какую-то шарашкину контору, где за деньги кололи что угодно кому угодно, не задавая вопросов. Что именно ей вводили — до конца так и не выяснили.

Она боялась располнеть. Боялась, что после родов Дмитрий Северов посмотрит на неё и не захочет. Что растяжки, обвисший живот — всё это оттолкнёт мужчину, которого она так отчаянно пыталась заполучить. Для неё собственная привлекательность стоила дороже, чем здоровье ребёнка, которого она носила.

Она хвасталась потом на благотворительном вечере — «две недели после родов, а фигура как до беременности!» Гладила себя по бедру и улыбалась. А ребёнок в это время уже угасал…

Мать узнала последней. И это был её личный Страшный суд. Её гениальный план — ЭКО, Марьяна, наследник, шахматная партия, просчитанная на десять ходов вперёд — рухнул не из-за врагов, не из-за конкурентов, не из-за меня. А из-за тщеславия женщины, которую она сама выбрала. Элеонора Аркадьевна впервые в жизни просчиталась — и цена этой ошибки оказалась непоправимой.

Мать рыдала, я же ничего не чувствовал. Не потому что жестокий — потому что чувствовать было уже нечем. Всё, что умело чувствовать, лежало в земле.

В серебряной рамке.

На фотографии, которую я больше не мог видеть…

ГЛАВА 14

Дни стали одинаковыми. Как чёрные бусины на нитке, которую ты перебираешь, не глядя, потому что смотреть уже нечем.

Я сидел в кресле. Каждый день. На одном и том же месте. Лицом к окну, которое больше не показывало мне ничего, только серый свет и тёмный свет, и я различал их только потому, что серый был чуть теплее на закрытых веках.

Не ел почти. То, что приносила сиделка, остывало на подносе и уносилось обратно нетронутым. Тело высыхало. Мышцы, которые я годами строил в зале, сдувались, как воздушные шары, из которых вытащили затычку.

Мне было всё равно. Тело без неё было просто оболочкой. Пустой. Ненужной. Как дом, из которого вынесли всю мебель.

Мать приходила, стучала, кричала за дверью.

— Дмитрий! Открой! Ты убиваешь себя! Компания разваливается! Без тебя всё рушится! Мы теряем контракты! Нас топят конкуренты!

Я не открывал, выставил охрану, приказал — никого, никого внутрь не пускать. Особенно мать.

Она стояла за воротами и плакала. Элеонора Аркадьевна, которая не плакала на похоронах собственного мужа, стояла за коваными воротами и плакала, как обычная женщина, у которой отбирают сына.

Охранники доложили мне об этом. Я сказал: пусть стоит.

Жестоко? Возможно. Но я учился у лучших. Она сама меня этому научила. Закрывать двери, не пускать, не чувствовать.

Империя горела. Конкуренты почуяли кровь и рванулись, как акулы. Контракты срывались один за другим, акции падали, совет директоров требовал встречу.

Я не приходил, не подписывал, не отвечал. Империя Северовых, которую мой дед строил сорок лет, отец укреплял двадцать, а я довёл до вершины за десять, теперь тонула. Медленно, тяжело, как тонет корабль, у которого капитан ушёл с мостика и не вернулся.

Мне было всё равно.

Потому что империя без неё была просто набором цифр на экране, который я больше не мог видеть…

***

Сиделка была тихая. Молчаливая. Женщина лет пятидесяти, из тех, кто умеет присутствовать, не мешая. Она убирала комнату, приносила еду, уносила нетронутое. Иногда меняла постель, иногда открывала окно. Мы почти не разговаривали, я не знал её имени, не спрашивал.

В тот вечер она убиралась, а я сидел в кресле, как обычно. Лицом к окну, которое не показывало мне ничего, и вдруг услышал звук…

Музыка. Негромкая. Кажется, наушник выпал из её уха, телефон упал на пол, и из динамика полилось то, от чего я перестал дышать.

Женский голос. Нежный и одновременно сильный, как рука, которая гладит и держит одновременно. Мелодия фортепиано простая, почти хрупкая, но слова попадали туда, куда я никому не позволял попадать.

Сиделка бросилась к телефону.

— Нет! — я почти крикнул. — Оставь. Не выключай.

Она замерла.

И я слушал.

«Ты думал — я сломаюсь? Я сломалась. Ты думал — я не встану? Я лежала. Долго. В темноте. На самом дне. А потом дно стало моей силой. И я оттолкнулась…»

Мир, который был чёрным и пустым, вдруг наполнился чем-то. Не светом, нет, свет мне был больше недоступен. Чем-то другим. Чем-то тёплым, что поднималось изнутри и заполняло пустоты, которые я считал мёртвыми.

«Я собирала себя по осколкам, каждый — в крови, каждый — с твоим именем. Резала пальцы, но складывала. Не потому что хотела быть целой для тебя. А потому что устала быть разбитой...»

Этот голос. Он напоминал её…

Не тембром, не интонацией, чем-то другим. Той самой загадкой, которую я не мог разгадать пять лет.