В разводе. Единственная, кого люблю - Дарина Королёва

Я поднесла край письма к огню. Бумага вспыхнула, я перехватила её над раковиной и смотрела, как буквы чернеют и сворачиваются. Последним сгорело слово «прости».

Я смотрела на огонь и что-то действительно отпускало внутри. Не сразу, не полностью. Но край боли, самый острый, самый рваный край, чуть-чуть оплавился и перестал резать.

Агата крепко и молча меня обняла.

— Ты не товар, — сказала она мне шёпотом. — Ты никогда не была товаром. Ты самая настоящая и самая живая из всех людей, которых я знаю. А те, кто считал иначе, пусть горят вместе с этим письмом!

Я положила руку на живот. Там уже виднелась чуть заметная окружность — маленькая жизнь, которая ничего не знала ни о Северовых, ни о сделках, ни об осколках. Которая просто росла, несмотря ни на что, как трава сквозь асфальт.

Скоро я стану мамой, и никогда, ни при каких обстоятельствах, мой ребёнок не будет товаром. Не будет красивой куклой, не будет инвестицией в чью-то идеальную картинку.

Это я могу пообещать прямо сейчас. И это обещание я сдержу.

ГЛАВА 12

Агата приезжала всё реже.

Раз в две недели, потом раз в три. Она звонила каждый день, писала сообщения, присылала фотографии продуктов с подписью «ты это ела?», но приезжала реже. И каждый раз, когда приезжала, я замечала: она худеет, а под глазами синяки. Движения стали резче, как у человека, который постоянно куда-то не успевает.

Но Агата есть Агата. Входила с улыбкой, шутила. Рассказывала какие-то байки. Привозила еду, книги, витамины для беременных. И ни разу, ни одного раза не пожаловалась.

Я спрашивала. Конечно, спрашивала.

— Как ты? Ты выглядишь уставшей, не хочешь поделиться?

— Я всегда выгляжу уставшей. Это мой бренд.

— Как Катюша? Когда покажешь мне её? Хотя бы по видео?

— Скоро, сейчас рискованно. Она маленькая, может сболтнуть кому-то. Нельзя, чтобы кто-то узнал, что тётя Аня жива...

Логично. Разумно. Правильно.

И абсолютная ложь. Я чувствовала это. Не логикой, а чем-то другим. Тем, чем сёстры чувствуют друг друга, когда слов недостаточно. Когда улыбка слишком широкая, когда «всё хорошо» звучит как выученная реплика.

Что-то было не так. Что-то, о чём она мне не говорила. И, чем дольше я смотрела на неё, тем отчётливее видела: за бронёй железной леди, за шутками и командным голосом прячется что-то, от чего Агата, моя непробиваемая Агата, разваливалась на куски…

В тот вечер она приехала как обычно — привезла суп в контейнере и новые носки. «Ноги беременных мёрзнут, это научный факт, не спорь.» Мы сидели на кухне, она пила кофе, я чай и разговаривали о пустяках. О погоде. О сериале, который я начала смотреть. О том, что ребёнок начал толкаться.

И в какой-то момент она замолчала… Посреди предложения. Просто остановилась, как заглохший мотор, смотрела в кружку. И я увидела, как у неё мелко задрожал подбородок. Одну секунду. Потом она сжала челюсть и улыбнулась.

— Так о чём я?

Я протянула руки и взяла её за запястья. Крепко, так, чтобы не вырвалась.

— Агата, посмотри на меня…

— Аня, всё нор...

— Нет. Не нормально. Я вижу. Я всегда видела. Ты моя сестра, и даже когда ты надеваешь маску непробиваемой женщины, я вижу тебя за ней. Ты похудела и у тебя руки ледяные. Ты не показываешь мне Катюшу, даже на фото только старые. Ты врёшь мне каждый раз, когда говоришь «всё хорошо». Хватит!

Она попыталась убрать руки, но я не отпустила.

— Расскажи мне правду или я сама поеду и узнаю. Ты знаешь, что я это сделаю.

Тишина. Длинная, тяжёлая. Я видела, как она борется, как внутри неё две Агаты тянут в разные стороны: одна хочет сказать, другая хочет защитить. Она всегда защищала — это был её способ любить, как у Дмитрия контроль. Она защищала, даже когда защита означала ложь.

Агата опустила взгляд, руки сжались в кулаки на коленях. Она молчала так долго, что я услышала, как тикают часы на стене, которые обычно не замечаю.

— Это риск, — сказала она наконец. Тихо. Совсем не похоже на Агату. — Для всех нас. Но мне так тяжело врать... И так тяжело нести эту ношу одной.

Агата подняла на меня глаза.

— Мне нужно тебе кое-что показать. Но сначала мы тебя переоденем.

***

Спортивный костюм — дешёвый, серый, непримечательный. Кроссовки, волосы под капюшон, никакого макияжа. Я посмотрела на себя в зеркало и не узнала. Пять лет я была женщиной, на которую оборачивались. Самой красивой на любом банкете. Той, которую запоминали. Сейчас из зеркала смотрела обычная девушка, каких тысячи. Невидимая. И это было именно то, что нужно.

Агата вела машину молча. Я не спрашивала куда, смотрела в окно. Другой город, другие улицы, другая жизнь. Машина остановилась у большого здания.

Больница…

Я повернулась к Агате.

— Зачем мы здесь?

Она не ответила. Вышла, открыла мне дверь и повела за собой.

Длинные коридоры, белый свет, запах медикаментов, от которого кольнуло где-то под рёбрами, потому что этот запах напомнил клиники, куда я ходила пять лет. Мы поднялись на лифте — третий этаж, детское отделение.

Детское…

Мне стало холодно. Посреди тёплого коридора мне стало очень, очень холодно.

Агата шла впереди. Спина прямая, шаг ровный — как солдат, который идёт в бой и знает, что может не вернуться, но идёт.

Она остановилась у одной из палат. Стеклянная стена. За стеклом тусклый свет, приборы, провода, мониторы…

— Агата, — я прошептала. — Что это?

Она стояла лицом к стеклу, и я увидела то, чего не видела ни разу за всю жизнь.

Агата плакала…

Моя сестра. Которая не плакала на маминых похоронах. Которая не плакала, когда отец продал меня. Которая не плакала ни разу, ни одного раза за все годы, что я её знала. Которая держала. Всегда. За всех. Железная. Непробиваемая. Несгибаемая.

Слёзы катились по её щекам беззвучно, как будто они копились годами и наконец нашли щель в броне…

— Я не хотела, чтобы ты переживала, — её голос надломился. Рваный всхлип вырвался из груди. Она пыталась его удержать, как удерживают рвущуюся на свободу птицу. Не получилось. — Тебе нельзя. Ты и так побывала в аду, и я тебя еле вытащила. Прости, что молчала. Прости, что врала. Но вот то, из-за чего