Давай знакомиться, благоверный… - Эллина Наумова

– Ясно, из Лозанны не вылезаешь, мешаешь парню наслаждаться свободой. С другой стороны, кто откажется под предлогом адаптации ребенка жить в Швейцарии. У вас ведь там шале? Литиванов, наверное, тоже не против летать туда на выходные. Ну а куда бизнес переводите? Куда сами жить устремляетесь? В Европу? В Америку?

Анджела опомнилась. В их кругу не стоило признаваться в том, что полтора года торчала в коттедже. Если не тусовалась, где по рангу мужа положено, значит, была за границей. Но последние вопросы Александры изумляли. Отшельница чувствовала себя переболевшей гриппом школьницей. Явилась после недельного отсутствия и сразу угодила на контрольную по математике.

– Зачем его переводить? И зачем уезжать? Это мода или обязаловка? – быстро спросила она.

Царева тяжело посмотрела на нее. Скрытничать тоже принято не было, все умели врать, имитируя ауру откровенности. Анджела легко приняла взгляд, искренне не догадываясь, откуда в нем свинец. Приятельница, вероятно, решила, что обычной женщине не дано так сыграть недоумение и любопытство:

– Счастливица аполитичная! Живешь своей жизнью, а твой Литиванов и не заикается про тутошние реалии, бережет неженку. Но раз уж вернулась в Москву, я тебе глаза открою. Русская ты или не русская? Не обессудь, должна знать. Тут революция вовсю зреет. Уже такой фурункул – гной просвечивает. Кто-нибудь надавит сдуру, брызнет, мало не покажется. Народ озлоблен до предела. О, мы все его знаем, он ловко придуривается, изображает равнодушие, чуть ли не апатию. И вдруг за ночь – почта, телеграф, телефон. И готово.

– А что, этот кто-нибудь уже пообещал народу Кремль, центр Москвы и все коттеджи под ней на разграбление? – живо заинтересовалась Анджела, в голове которой смутно забрезжили интернет-новости последней пары лет.

– Бог с тобой, – тихо и как-то проникновенно сказала Александра, – этого все и боятся.

– Если нет, то во второй за двадцать лет буржуазной революции народ участвовать не будет. Он и к первой-то отношения не имеет, разве что считает себя ее безвинной жертвой. А для социалистической, кажется, рано. Еще очень многие надеются выбиться в чиновники и украсть или заняться бизнесом и скоренько преуспеть. Законченные коммунисты детей и внуков на это настраивают. Расслабься, Александра.

Царева медленно поставила на столик чашку. С полминуты будто решала, что именно ответить. Вновь не нашла в Анджеле сознательной придури. Крикнула: «Счет, пожалуйста!» – и улыбнулась приятельнице как ребенку:

– Боже, с кем я говорю. Твой Литиванов ведет катер, рассчитывает маршрут, держит скорость. А ты сзади на водных лыжах. Вокруг только радужные брызги. Вечное лето, вечный отпуск. Но у нас в семье сама знаешь, кто на катере, а кто на лыжах. Все, побежала. От души рада была повидаться: зарядилась твоей безмятежностью хоть ненадолго. Ну, если ты в Москве, значит, нас неизбежно будет выносить друг на друга. Пока.

– Удачи, – кивнула Анджела.

Александра отработанным жестом небрежно кинула деньги в папочку официантки и бодро зашагала к выходу.

Девица сонно положила перед несчастной водной лыжницей, которой радужные брызги уже и не снились, меню.

– Вы бы еще через час выполнили это нехитрое, являющееся вашей обязанностью действие, – сказала та и тоже поднялась.

Она понимала, что ее выговор как об стенку горох. В сфере обслуживания работали все хуже и хуже. Посетители и покупатели давно не начинали с того, что глазели на интерьеры. Не переносили часть уважительного изумления на тружеников. Они разобрались в ассортименте и знали, что им нужно, без консультантов. И молодые люди, часто с дипломами гуманитариев, тоже смекали, что в любой униформе они просто официанты, просто продавцы. От них требовалась четкость и скорость. А ребята экономили силы, двигались не торопясь, кое-кто пытался завуалированно хамить. Создавалось впечатление, что им не нужны ни зарплата, ни чаевые, ни премии. Везде драли втридорога, но у тех, кто подходил к клиентам, хронически были такие лица и манеры, будто отдавали бесплатно. Домработницы тоже оттачивали норов: стоило попросить лишний раз вымыть окна или избавить ковер от невесть откуда взявшегося пятна, твердо говорили: «Это за отдельные деньги». Даже надежные, годами вхожие в дом парикмахерша, косметичка, портниха старались набить цену на любой мелочи. «Фурнитурка подорожала и нитки, кошмар, но уж до российских опускаться, думаю, не будем…» «Лачок профессиональный, будто создан для ваших усталых ногтей, а дополнительные пятьсот рублей за здоровье – ерунда…»

«Это они будут расстреливать буржуев, вытрясать все из их кошельков и присваивать имущество? – недоверчиво подумала Литиванова. – Да у нас же наличных – на чашку чая или кофе. Исключительно чтобы ускорить процесс в кафешке. Остальное в бизнесе, недвижимости, акциях, банках. А им нужны, как они говорят, живые деньги и свобода выбора, как их тратить. Неужели Александра еще не привыкла к тому, что мы для всех лишь источник дохода? Но выступала она не шутя. Учту: бизнес, не якшающийся с высокими политиками и чиновниками, готов оставить родину насовсем. Дичь, если не якшается, значит, не существует. И все же готов? Это действительно серьезно».

Идя в Камергерский, Анджела все сильнее ощущала тревогу. Царева сказала правду: делами занималась она, а не ее муж. Умный, одним из первых среди соотечественников выучивший себя бизнес-премудростям в Штатах человек был докой в теории. И команду-то он создать умел, и руководил-то ею по всем правилам, и оптимизировал-то все, что можно, и юридически-то был грамотен донельзя. Но очень быстро выяснилось, что у его жены, скромно закончившей Плехановку, есть то, чему невозможно обучить. Александра была одарена звериным чутьем на прибыль. И фонтанировала идеями безумных с виду начинаний.

Ее матушка при советской власти приехала в Москву, едва окончив школу. В университет не поступила. Но в отличие от многих и многих, назад не вернулась и в шлюхи не подалась. Дворников тогда селили в государственные квартиры, и умная девочка вооружилась метлой и лопатой. Утром пахала, днем зубрила. В ту же Плехановку на вечерний прошла легко. Ей почему-то расхотелось быть историком, но непреодолимо потянуло изучать коммунальное хозяйство. Родителям-педагогам едва удалось избежать инфарктов. Через пять лет молодая специалистка с дипломом явилась в родной ЖЭК – его начальницей. И тоже не терялась. Кто же в конце семидесятых – начале восьмидесятых, прибившись к материальным ценностям в развращенной блатом и дефицитом столице, терялся? А уж девяностые встретила матерая акула подпольного капитализма.

Так что наследственность у Царевой была мощная и по рождению причислила