Эшвуд - Ева Деверо

При его словах я не могу сопротивляться. Зверь — это плотское избавление. Он раздевает меня догола, кусает своими словами и своей нуждой. Там, где Дориан отвергает меня, монстр пожирает. Он гладит тот нежный бутон, пока я не вижу белый свет.

— Я буду трахать твою девственную киску, пока её соки не затекут в твою порочную задницу и не засверкают в лунном свете.

Нектар собирается между основанием его члена и моими губами. Хвост тянет. Он раздирает меня, погружается глубже. Член бьётся внутри меня и мысли становятся бессмысленными картинами, а сам ствол — мщением, за которым охотятся.

В наших разговорах пламя только усиливается:

— Я буду трахать тебя, пока твоё тело не узнает моё на вкус, пока твоя порочная Венера не возжаждет осквернения.

Он притягивает меня ближе. Плоть растянута до предела, пока он — всё, что я чувствую, — жар и толщина внутри меня. И тот бутон — он хочет быть уничтоженным. Стон приходит буквально из ниоткуда:

— Сделай меня проклятой… Сделай меня порочной.

Затем мои конечности тяжелеют, тяжесть ложится и на плечи, словно тысяча пальто. Чёрт. Настойка пассифлоры, которую Дориан выпил ранее… у него выработалась невосприимчивость. Каждый раз ему требуется большая доза…

А я?

Я …

ДОРИАН

Её пульс замедляется под моей рукой. Последняя дрожь — и Кэтрин обмякает. Я подхватываю её обеими руками на полпути к падению. Пока она остаётся у меня на руках, внутренний крик отчаяния яростен от её неподвижности.

Пассифлора действует.

Я держу её, мой член всё ещё погружён в неё, вернувшись к обычной толщине, напряжённый внутри тесноты. Я желаю выйти, но понимаю, что это невыносимо. Я отчаянно хочу вернуться.

Она твоя.

Возьми её.

Трахни её.

Тепло и воспоминания о её криках преследуют меня. Одним толчком влага заманивает меня внутрь. Я вхожу и содрогаюсь, яйца сжимаются. Удовольствие и тепло заливают длину моего члена — обжигающе горячие и липкие, когда я изливаюсь в неё.

Во сне Кэтрин не замечает меня, но её губы приоткрываются. Изнывая, я вынимаю член и зверь полностью отступает. Во мне всё ещё бурлит безумие, даже когда зверь затих. Оно не оставило после себя ничего, кроме желания. Я обессилено укладываюсь на простынь: она — на мне, подо мной — её кровь. Наконец, наш брак консумирован. Я провожу пальцами по своим волосам.

Пути назад уже нет…

Я переворачиваюсь, бросаю на пол одежду для лакея Уильяма и натягиваю одеяло, но сон не приходит. Часы напролёт я слежу за дверями и окнами каюты, слышу и чувствую каждый скрип, пока корабль скользит по волнам, пока утренние лучи не проникают сквозь крошечные дырочки в ставнях.

Кэтрин во сне двигается ровно так, чтобы сбросить одеяло. Обнажается сосок — кожа сияет золотом под солнечными лучами. Восхитительно порочно. Я поправляю одеяло, пока оно не примыкает к соску — напряжённому и манящему. Я отвожу взгляд к её лицу, хороня потребность, ибо в этой комнате нет ничего опаснее меня.

Смыв водой из таза следы своих прегрешений, я возвращаюсь к обычному облачению и падаю в ближайшее кресло. Иногда я читаю книги на полке рядом, иногда царапаю новые идеи и изобретения в своём блокноте. Позже, на рассвете, с ослабленным слева галстуком, меня выдёргивает из кресла стук в дверь. Это Нора с завтраком. Девушка ставит поднос на стол и уходит. Затем я возвращаюсь в кресло и остаюсь там — наблюдая, но не позволяя взгляду задерживаться на Кэтрин дольше необходимого.

Проходят дни, мы не говорим. Часы — утром и после полудня — я провожу у нее. Каждый раз, когда Кэтрин погружается в сон, я сажусь напротив, и каждое утро, когда она вот-вот встанет, я ухожу, сразу за Норой.

Но мы не говорим.

Это трусость во мне.

Кэтрин не должна впадать в истерику, ибо я растеряюсь. Куда я ухожу, Кэтрин не знает — а я не говорю. Но слуги болтают. Лишь вопрос времени, когда она узнает правду. Нора проговорится и Кэтрин не будет ни вялой, ни напряжённой из-за моего возвращения.

Снаружи Уильям, мой привратник, ждёт обычных распоряжений.

— Её Светлости нужна горячая ванна. Приготовьте поздний ужин.

Уильям склоняет голову.

— Да, ваша светлость. Мистер Джозеф Блэк, исполняющий обязанности капитана, сказал, что это последний вечер нашего плавания, но пока туман, Ваша Светлость. Мы причалим утром.

— Очень хорошо.

Я достаю плоский кошель, спрятанный во внутреннем кармане жилета, извлекаю две золотые гинеи7 и кладу их в затянутую в перчатку руку Уильяма. Молодой человек кланяется в знак благодарности, но у меня нет времени оставаться и болтать.

Важно лишь то, что у меня есть глаза и уши в каждой щели этого корабля. Я не могу доверять никому, кроме своей прислуги.

Это лишь вопрос времени, когда Нора скажет Кэтрин:

«По вечерам Его Светлость пьёт портвейн с лордом Габриэлем. Его визит в карцер гарантирует, что капитан и стюард остаются взаперти».

Я усмехаюсь при этой мысли. Кэтрин не знает, в какие игры играет — зато без риска. Моя прогулка в карцер коротка. Я провожу обычную проверку и возвращаюсь в каюту ровно в половине восьмого, к ужину.

Там меня ждёт Кэтрин — уже одетая в багровое платье, сидящая при свечах, уставленная букетами роз. Звуки струнного квартета поднимаются по лестнице и проникают сквозь стены роскошной комнаты. Я сажусь на своё обычное место напротив неё, одетый в жилет с высоким воротником, рукава закатаны, галстука нет. Возможно, Генри, мой дворецкий, отчитал бы меня, но мне всё равно. Генри здесь нет, так что к черту модное заявление.

Блюда подают на тонком фарфоре — их приносит Уильям. Сегодняшнее меню изобилует олениной с подливкой.

— Я буду снаружи, — говорит Уильям, заложив руку за спину.

Когда Кэтрин режет мясо и смотрит в окна, маяк пронзает стекло, являя густой туман. Он высок вдали — белый с жёлтыми разводами, тающими в дымчатых облаках. Островной город простирается от берега до берега, пронзая туман до острия иглы.

— Это Эшвуд? — спрашивает она.

— Да.

— Я не такого ожидала. Это довольно… волшебно…

— Люди часто думают, что это место с соломенными крышами и грунтовыми дорогами вместо булыжных мостовых. Мой отец, покойный герцог, — земля ему пухом, — позаботился о том, чтобы Эшвуд соперничал даже с самим Лондоном.

Кэтрин с безумным мастерством меняет тему:

— Так и что теперь?

Я был готов к её прощупывающим вопросам. Её любопытство столь же ненасытно, как