В Поисках Персефоны - Сара М. Иден

Внезапно им овладел гнев.

— Куда ты направился? — Гарри прозвучал почти обеспокоенно.

— Моя жена плохо себя чувствует, — бросил ему через плечо Адам. — Я намерен лично убедиться, что с ней всё в порядке.

— Адам! — Это было одновременно и предостережение, и вопрос. Гарри тоже вскочил.

— Я не собираюсь причинять вред этой женщине, разрази меня гром! — прорычал Адам, когда они оба вышли из кабинета и зашагали по коридору.

— Адам, — повторил Гарри тем же тоном.

Адам резко обернулся, заставив друга замереть на месте.

— Я когда-нибудь обижал женщину? — потребовал он ответа. — Отвечай, было ли такое?

— Нет, — наконец признал Гарри с легкой усмешкой.

— И не собираюсь начинать сейчас. Так что перестань смотреть на меня так, будто я иду топить щенка.

— А ты когда-нибудь топил щенков? — осведомился Гарри.

— Заткнись, Гарри.

Почему этот человек так любил его подначивать? В Лондоне нашлись бы десятки людей, которые в самых недвусмысленных выражениях объяснили бы Гарри, что злить его плохая затея.

— Неужели так необходимо беспокоить её сейчас? — Гарри продолжал следовать по пятам.

— Я не позволю выставлять себя чудовищем в собственном доме.

— Адам.

— Нет. Не смей говорить со мной этим тоном, — оборвал его Адам, сворачивая в коридор, где располагались его комнаты и покои Персефоны. — Всякий раз, когда тебе кажется, будто тебя посетило великое философское озарение относительно моей — как там выражалась твоя сестра? — «мятущейся души», ты используешь этот тон. Этого достаточно, чтобы вызвать у человека желание тебя придушить.

Он схватился за ручку двери, ведущей в гостиную Персефоны.

— Я не могу входить в покои твоей жены, — напомнил Гарри.

— Вот и славно. — Адам захлопнул дверь перед самым носом друга.

— Что ж, я буду у себя, — послышался голос Гарри с той стороны. — Ну, на тот случай, если ты всё же соберешься меня пристрелить.

Шаги Гарри затихли в конце коридора.

— Шут гороховый, — буркнул Адам.

Он огляделся. В гостиной Персефоны никого не было. Адам направился к дверям её спальни. Очевидно, сейчас он найдет её там — дрожащую, точно испуганный кролик.

Он женился на трусихе. Это было куда прискорбнее, нежели связать жизнь с пустоголовой красавицей. Если им когда-нибудь доведется явиться в свет, ей потребуется нечто большее, чем миловидное личико, дабы уцелеть под безжалостными ударами ядовитого тона.

Персефоне надо было обрести твердость духа. Ему просто придется приказать ей закалить нрав и взять себя в руки. Сам Адам научился этому еще в колыбели. Если бы он провел жизнь, предаваясь жалости к самому себе, он и сейчас оставался бы не более чем маминым «бедным мальчиком».

С холодным и решительным выражением лица Адам переступил порог спальни Персефоны. Первым делом он окинул взглядом тенистые углы — именно там обычно прячутся трусы. Однако он обнаружил её на кровати: она лежала, свернувшись клубком. Она была в платье — в том самом, в котором утром прощалась с семьей и в котором была в саду.

Должно быть, она пришла сюда прямиком из сада и мгновенно уснула. Она даже не удосужилась лечь под одеяло. В комнате, как он заметил, было довольно зябко, несмотря на едва тлеющий камин.

— Разрази меня гром! — проворчал Адам. Он шел сюда, готовый встретить трепещущую от страха жену, но вместо этого застал её спящей. Она была в крайнем изнурении — настолько, что даже не сменила дневного платья на ночное. Меньше всего ему хотелось испытывать к этой женщине сочувствие. Эмоции долой — он давно усвоил, что в любых делах им не место.

Он направился к двери, которая вела в его собственные покои, но остановился, уже положив руку на ручку. Было слишком холодно, чтобы спать без одеяла.

— Теперь я еще и в горничные записался, — пробормотал Адам, возвращаясь к кровати.

Он ухватил край покрывала с противоположной стороны. Одним рывком высвободил его и набросил на спящую Персефону.

«Завтра ночью, — пообещал он себе, — ей придется самой вспомнить о том, что нужно укрываться, ибо я не намерен снова играть роль няньки».

7.

Персефона приняла для себя несколько твердых решений. Первое — она более не проронит ни слезинки по своей прежней жизни. Она позволила себе слабость, сочтя, что чувство утраты и слезы по случаю столь резкой перемены в судьбе вполне оправданы. Однако настало время смотреть в будущее, а не в прошлое.

Утром она самым тщательным образом умылась, втайне сокрушаясь, что веки всё еще припухли после вчерашних рыданий. Оделась в простое, но весьма идущее ей утреннее платье прелестного лазоревого оттенка. Персефона давно заметила, что её глаза, обладавшие необычным ореховым цветом, принимали оттенок того наряда, который был на ней надет. Сегодня же ей хотелось, чтобы они были синими. В такие дни она всегда чувствовала себя увереннее. Когда глаза отливали зеленью, она невольно впадала в уныние, ибо это слишком живо напоминало ей о покойной матери, чьи глаза были подобны изумрудам. Карий же цвет и вовсе ей не шел.

Сегодня они будут синими.

«Синими и опухшими», — вздохнула Персефона. По крайней мере, она попыталась.

Вторым пунктом в списке её неотложных дел значилось искусство быть герцогиней Килдер. Ей предстояло стать хозяйкой замка Фалстоун, нести ответственность за слуг, меню, домашние расходы и бог