Баллада о павших драконах - Сара А. Паркер

глядя сквозь пряди мокрых спутанных волос в темноту за прутьями, куда не дотягивается свет фонаря. — Кровавый камень, который я заработала. Отдай его мне.

— Прошу прощения, Огненный жаворонок. — Аркин выходит на свет и откидывает капюшон, открывая наполовину расплавленное лицо, и смотрит на меня вдоль крючковатого носа. — Но, похоже, кровавый камень больше не нужен.

Конечно, нужен. Он нужен всегда.

Фэллон больна солнечным голодом. Без привычного ей солнца кровавый камень необходим, чтобы она оставалась жива.

Аркин взмахивает изодранным плащом, разворачивается и стремительно уходит по длинному туннелю.

— Подожди, — кричу я, хватаясь за прутья и втискивая лицо в просвет. Сердце колотится, пока он исчезает во тьме. — Подожди!.. АРКИН!

Я хватаю миску и снова и снова колочу ею по прутьям.

Кричу, чтобы он вернулся. Чтобы отдал мне заработанное.

К тому времени, как я поворачиваюсь, подползаю к Фэллон и прижимаю её к себе, горло уже содрано, а шаги Аркина давно стихли. Я верю, что он вернётся с кровавым камнем.

Он должен.

Я больше не стану для него сражаться, пока он этого не сделает. Пригрозю, что выйду на арену и позволю зверям сожрать меня, не принеся ему ничего, кроме разочарованной толпы.

Слишком много времени уходит на то, чтобы успокоить бешеный стук сердца и частое, рваное дыхание. Слишком много — чтобы понять: грудь Фэллон не движется.

— Фэллон?

Тишина.

Я хмурюсь. Беру её за плечо и слегка встряхиваю.

— Эй, Фэллон. Я вернулась. Проснись.

Ничего.

— Фэллон. — Ещё один лёгкий толчок. — Прошу. Это не смешно…

Она не отвечает. Не дышит. Не улыбается, не поёт и не рассказывает мне обо всех чудесах, которыми мы займёмся, когда освободимся. Когда наконец получим возможность жить.

Я немного отстраняюсь и, затаив дыхание, собираюсь с духом, чтобы медленно, осторожно перевернуть её на спину…

Что-то в моей груди раскалывается при виде её безжизненных глаз — широко распахнутых и полных страха. Её последние мгновения застыли в испуганном взгляде и засохшей дорожке рвоты, вытекшей из потрескавшихся серых губ.

Я замираю так неподвижно, что уверена: один лёгкий порыв разобьёт меня вдребезги, пока пытаюсь осознать, что моя прекрасная подруга… моё всё… умерла одна в холодной, зловонной темноте. Она умерла в страхе — это написано в искажённых чертах её лица. Напуганная, а меня не было рядом, чтобы утешить её.

Чтобы обнять, спеть ей и помочь мыслям унестись в другое место. Туда, где тепло, светло и всё наполнено цветами, которые она так любила…

Что-то ударяет меня в грудь. Будто огненный кулак пробил рёбра и обрушился на сердце. Из горла поднимается глухой звук, а я чувствую, как этот орган вспыхивает. Как шипит, плюётся и кипит, пока не ссыхается в твёрдый кусок угля.

Паника в невидящих глазах Фэллон; вонь рвоты, которую я каким-то образом не заметила; искажённые черты и смертельный холод её кожи… Я заталкиваю всё это так глубоко внутрь себя, что уверена: больше никогда не найду.

Натянув наше одеяло Фэллон на плечи, я прижимаю её к груди и напеваю успокаивающую мелодию.

— Всё будет хорошо. Я вытащу нас отсюда, — шепчу я между припевами, убирая волосы с её лица, переплетая наши ноги и отдавая ей всё своё тепло. — Ты снова увидишь небо. Обещаю.

Я добьюсь этого. Даже если это будет последнее, что я сделаю.

Я врываюсь в сознание так, как, по моему представлению, луна врезается в землю, — с такой силой и скоростью, что разбиваюсь изнутри. Раскалываюсь от яростного эха ужаса Сна. Ужаса, который казался таким настоящим и острым, хотя был уродливой

грёбаной

ложью.

Фэллон умерла не в нашей камере. Я вырвала нас на свободу. Она снова увидела небо, а потом умерла в снежной хижине, которую я выкопала для нас обеих, — прижатая к моей груди, пока я спала.

Не одна.

Я торопливо собираю острые осколки ужаса, связываю их вместе и быстрыми, уверенными движениями заталкиваю обратно под своё ледяное озеро.

Исчезли.

Я испускаю дрожащий вздох облегчения, но длится оно недолго: открыв глаза и увидев слишком знакомое окружение, я с жестокой ясностью ощущаю железные кандалы, впившиеся в лодыжку. Грубо вытесанный потолок, украшенный чернильными лунами.

— Блядь.

Я вернулась.

Неудивительно, что мне в горячке снилось это место.

Лёгкие работают изо всех сил, так быстро втягивая застоявшийся воздух, что в пульсирующей голове становится ещё легче. Страх покрывает меня волдырями изнутри, пока я пытаюсь понять, что всё это значит. Что на этот раз забыла или потеряла.

Что произошло после того, как я потеряла сознание?

Сколько прошло времени? Судя по голодной боли в животе… немало.

Луны уже упали?

Каан здесь? Ахви…

При этой мысли сердце разрывается, и меня затапливает ледяная паника. Смертельная рана, которую я туго перевязываю, затачивая непокорные чувства в относительно гладкий клинок. Потому что я отказываюсь принимать реальность, в которой они здесь. В этом месте.

Я

грёбаный

отказываюсь.

Мне удаётся проморгаться сквозь паническую дымку настолько, чтобы заметить хрупкую женщину, крепко прижатую к моей груди. Не Фэллон. Волосы у неё слишком белые и длинные, запах совсем другой.

И всё же…

Я зарываюсь носом в её спутанные, покрытые засохшей кровью пряди, улавливая запах дождя на раскалённых камнях, смешанный со сладкой пряностью цветущих вурилло. Таких, какие растут в большом атриуме в… каком-то месте. Я должна была там бывать: запах знаком настолько, что грудь отзывается болью, словно по натянутой струне щёлкнули пальцем.

Незнакомка с содроганием выдыхает хриплый вдох. Почти такой же звук издают люди, крадущиеся навстречу смерти.

С сердцем в горле я отползаю ровно настолько, чтобы откинуть её назад, вытащить руку из-под её головы и уложить ту на клочок грязной соломы. Начинаю убирать спутанные волосы с её лица, но замираю: сердце сжимается при виде изящной серебряной диадемы, лежащей у неё на лбу… Нет. Прикреплённой к нему. Будто она растёт прямо из кожи.

Осознание обрушивается на меня с такой силой, что рот приоткрывается.

Принцесса Тени. Кизари, кажется, её зовут.

Племянница Каана.

Прямо здесь.

В моей грёбаной камере.

— Создатели…

Мой взгляд скользит к чёрному камню, вставленному в изысканную диадему прямо над сведёнными бровями.

Эфирный камень.

Я тянусь к нему, но замираю, когда что-то внутри меня содрогается. Будто под рёбрами столкнулись два мира. Ледяное онемение растекается по телу. То самое чувство, которое обычно предшествует тому, как моя Иная утаскивает меня назад, бросает в своё морозное гнездо, перехватывает контроль и находит новый способ испортить мне жизнь.

Но она этого не делает.

Вместо этого перед глазами вспыхивает видение: кто-то с длинными светлыми волосами