Баллада о павших драконах - Сара А. Паркер

звука, способного возвестить мою погибель. Повсюду валяются обломки, сдвинутые недавним уходом Ары. Борозда в этом месиве говорит о том, что, выбираясь наружу, она волочила хвост.

Я пользуюсь расчистившимся проходом, и путь становится легче.

Тьма уступает место тёплому сиянию, просачивающемуся откуда-то впереди, и множество серебряных чешуек, рассыпанных по земле, поблёскивают, словно звёзды в южном небе.

Туннель разевает пасть, приглашая меня в огромную куполообразную полость, освещённую медленно булькающей магмой, которая сочится по расселине в стене. Но не она приковывает мой взгляд. И не десятки тысяч чешуек, устилающих пол, словно сокровищница.

Гнездо Ары.

Кратер в земле, достаточно большой, чтобы вместить свернувшегося дракона. Прямо посередине возвышается холм, словно замок, окружённый рвом. На нём должны лежать три покрытых чешуёй яйца… но их нет.

Я опускаю покров, с трудом втягивая воздух, отравленный запахом гниющей смерти, и оглядываю осколки скорлупы и разлагающиеся останки того, что было внутри… огромный валун, который пробил себе путь вниз по холму и в чашу гнезда, а к его краям всё ещё липнут крошки скорлупы, словно следы вины…

Вся воля к борьбе вытекает из моих костей.

Я тяжело бреду вперёд, скатываюсь в чашу гнезда, а оглушительный рёв в голове мешает слышать, чувствовать и думать.

Я поднимаюсь на ноги. Карабкаюсь по холму, давясь горячей вонью маленьких искалеченных существ, которых не хочу видеть, но всё равно заставляю себя посмотреть.

Прекрасные, несмотря на то что сломаны. Почти все серебряные, как их мать, хотя у двоих среди чешуи разбросаны тёмно-красные вкрапления.

Колени с силой ударяются об острый камень.

Я роняю кинжал и дрожащими руками тянусь к осколку серебряной скорлупы. На ощупь он почти такой же, как крошечные чешуйки детёныша, которого когда-то укрывал, — теперь раздавленного рядом с разбитыми останками.

Тяжёлая скорбь грозит похоронить меня под своим чудовищным весом, пока память устремляется назад. Вонзается в тот Дей, когда Пастырь Судьбы подтолкнул меня к торговцу, полировавшему серебряную драконью чешуйку.

Я решил, что мне предначертано получить одно из будущих яиц Ары. Что потеря Инки — вся эта боль и агония — имела какой-то грёбаный смысл. Эта мысль заставляла меня двигаться вперёд в самые тёмные времена, когда попытки разбиться об этот мир уже не могли заглушить зияющую дыру в груди.

Когда я узнал, что Ара отложила кладку, искра вернулась. Обещание новой жизни. Новой надежды.

Разбитой.

Далёкий глухой удар предвещает порыв наполненного смогом ветра, который проносится по норе и закручивается в пещере, но я не встаю.

Не бегу.

Земля содрогается от тяжёлого приземления Ары, а я поднимаю из беспорядочной могилы крупный осколок скорлупы. Осторожно укладываю его на лицо одного из её детёнышей и ищу другие куски подходящего размера, чтобы сделать то же самое с двумя оставшимися.

Драконы не хоронят тех своих мертвецов, которым не удалось подняться в небо, но я точно знаю одно о лунах: большинство из них покоятся, склонив головы, и у всех закрыты глаза.

Не могу представить ничего болезненнее, чем жить после подобной утраты, но мне знакома боль от пустоты распахнутого взгляда, который больше тебя не узнаёт.

Накрыв лицо последнего детёныша, я подбираю клинок и соскальзываю с холма обратно в просторную впадину гнезда. Сижу неподвижно, прижимая оружие к себе, и жду, когда смерть поглотит меня.

Глубокое, хриплое дыхание Ары заполняет пустоту, пока пустота в моей груди пульсирует болью. Дыра, которую я эгоистично надеялся заполнить.

Теперь я чувствую себя клещом в гробнице. Паразитом, явившимся разграбить нечто священное.

Я заслуживаю приближающегося конца. Понимаю, что именно это предназначил мне Пастырь Судьбы.

Полагаю, он знает, что мне следовало умереть вместе с Инкой много фаз назад. Когда нас изгнали из Аритии за отказ преклонить колено перед новым режимом, пронзили железными иглами и погнали перед громовой стаей военных Молтенмау, которые швыряли огонь нам в спины, загоняя за стену, к солнцу.

Пока Инка не рухнула.

Я закрываю глаза, вспоминая, как нас бросили там поджариваться под солнцем, которое пожирало мою прекрасную Инку ненасытными укусами, оставляя на ней вздутые волдыри. Хотел бы я, чтобы они избавили её от мучений. Но вместо этого она, страдая, из последних сил укрывала меня тенью изорванных крыльев, а её вой складывался в мучительную песню, которую мне никогда не вычистить из души.

Когда она разорвала нашу связь — отдала мне остаток своих сил в последней попытке заставить меня выжить, — честь не позволила мне остаться. Наплевать на её жертву и выкопать могилу рядом с ней. Оставить её одну на равнинах было самым тяжёлым поступком в моей жизни и моим величайшим сожалением. Судьба, должно быть, это знает.

Наконец всё исправляет.

Я не поднимаю головы; волосы светлой завесой закрывают от меня всё, кроме кинжала в мозолистых руках. Не обращаю внимания на титаническое существо, которое тяжёлыми, сотрясающими землю шагами входит в пещеру, пока сам проваливаюсь в зияющую дыру в груди.

Удар сбоку выбивает кинжал из моей руки и отбрасывает меня через всю пещеру. Останавливает лишь огромная лапа, придавившая меня к земле; когти вонзаются в камень по обе стороны от моей головы.

Пытаясь вдохнуть среди обжигающих выдохов, бьющих мне в лицо, я смотрю в стальные прищуренные глаза Великой Серебряной Саберсайты — её голова немного меньше, чем у Райгана. Не такая угловатая, с меньшим количеством бивней и рогов.

Её чешуя…

Великолепна.

Будто она облачена в тысячи рельефных пластин брони, и каждая поблёскивает в румяном свете, исходящем от булькающей магмы. Даже рога и бивни, изгибающиеся и пронзающие её морду и хребет, того же серебристого оттенка; они выглядят металлическими, словно Ару выплавил и придал ей форму неземной мастер.

Её величественная красота не делает её менее устрашающей. Особенно сейчас, когда ноздри раздуваются, втягивая мой запах, а рокот соперничает с гулом действующего вулкана, внутри которого мы находимся.

Но после того, как я укрыл осколками скорлупы открытые глаза её погибших детёнышей, мне трудно видеть в ней свирепого, грозного зверя.

Нет.

Я вижу лишь глубокую, израненную боль в её глазах, едва скрытую вполне понятной яростью оттого, что она застала незваного гостя возле могилы своих детёнышей.

Килит ошибалась. Ара не бешеная.

Она всего лишь скорбящая мать, которая разбивает себя об этот мир. Пытается отвлечься от неизмеримой боли утраты своих детёнышей.

Она усиливает хватку; когти смыкаются у меня на спине и прокалывают кожаную одежду, когда Ара поднимает меня к своему лицу. Серебряные глаза сужаются, отражая меня — безвольного в её лапе, ожидающего, когда она меня сожрёт.

Воздух будто кружит вокруг