Ставка на невинность - Анастасия Сумеркина

— А что получу я?

— Ты? — Он криво усмехнулся. — Важно, что я получу тебя. На три месяца. А потом... потом ты будешь свободна и обеспечена.

Я смотрела в его глаза. Ледяные, спокойные, но в глубине — что-то, что я не могла прочесть.

В голове проносились мысли. Ваня, которого по ночам уже не останавливается сердце от лекарств. Мать, которая перестала плакать по ночам. Деньги, которые нужны на реабилитацию. И этот человек, который целовал меня три дня назад так, будто я — воздух, без которого он задохнётся.

Продаться? Да. Но разве я не продавалась уже? Стоя на постаменте, я продавала своё тело, свою стыдливость, свою гордость. А теперь он предлагал продать то единственное, что у меня ещё оставалось из добродетели — невинность.

Но если подумать... что оставалось? Страх? Гордость? Они не спасут Ваню.

— Если ты сделаешь это, — сказала я медленно, — если ты выполнишь обещание, вылечишь брата... клянусь, я буду с тобой три месяца. Но если ты обманешь, если Ваня не получит помощь — я убью тебя. Клянусь.

Я сказала это и замерла. А он смотрел на меня долго, не мигая.

— Договорились.

И в этом слове было столько всего, что я не могла разобрать. Но выбора у меня всё равно не было.

Оказывается, этот месяц был только началом.

Глава 11. Условия сделки

Она ушла.

Я смотрел, как закрывается дверь, и чувствовал странную пустоту внутри. Алина. Девчонка, которую я мог сломать одним словом, одним взглядом. Которая дрожала передо мной, падала на колени, плакала. И которая сейчас стояла передо мной и говорила: "Я убью тебя, если обманешь".

В её глазах не было страха. Только решимость.

Я усмехнулся. Сам не знал, чему — её наивности или своей собственной глупости.

Подошёл к окну, достал сигарету. Закурил, глядя на ночной город. Огни, машины, чужая жизнь. Моя жизнь.

Тридцать два года. Управляющий казино. Правая рука Бориса. Человек, которого боятся, уважают, ненавидят. У меня есть всё — деньги, власть, связи. Любая женщина ляжет под меня за один взгляд. Так было всегда.

Я закрыл глаза и вдруг увидел себя мальчишкой в детдоме. Холодная спальня на двадцать коек, сквозняки из окон, вечный недосып. Мы дрались за еду, за одеяло, за место у батареи. Я был самым мелким, но самым злым — меня боялись даже старшие. Потому что я не умел проигрывать. Не умел отступать.

Тогда я поклялся, что выберусь. Что буду иметь всё — деньги, власть, уважение. Что никто и никогда не посмеет смотреть на меня свысока.

Я выкарабкался. Стал тем, кто есть. И вот теперь стою и думаю о девчонке, у которой нет ничего, кроме больного брата и старого платья. Ирония.

Так почему я предлагаю сделку этой нищей девочке?

Я выдохнул дым, прищурился.

Потому что она не такая.

Она не ляжет просто так. Не улыбнётся фальшиво. Не будет строить глазки в надежде на бриллианты. Она пришла за деньгами для брата. Она терпела унижения, стояла полуголая на постаменте, не жаловалась. Она даже не взяла чаевые — я проверял.

А когда я поцеловал её в подсобке... чёрт.

Она ответила. Не как жертва, не как должница. Как равная. Как будто я был ей нужен не меньше, чем она мне.

Я затушил сигарету.

Три месяца. Я даю ей три месяца. За это время она узнает меня настоящего. Или сбежит. Или я сам отпущу, когда надоест.

Но что-то подсказывало — не надоест.

На следующее утро я зашёл к ней в номер.

Она сидела на кровати, сжимая в руках конверт с деньгами. Увидела меня — вздрогнула, но глаз не отвела.

— Я думала, ты передумал, — сказала тихо.

— Я никогда не передумываю, — ответил я, садясь в кресло. — Нам надо обговорить детали.

— Какие детали?

— Условия сделки. — Я сложил руки на груди. — Три месяца. Ты живёшь у меня. Делаешь то, что я скажу. Но учти: насилия не будет. Если ты не захочешь — я не трону. Но если согласишься, то по-настоящему.

Она смотрела на меня, и я видел, как она обдумывает каждое слово.

— А если я захочу уйти раньше?

— Захочешь — уйдёшь. — Я пожал плечами. — Но тогда уговор теряет силу. Деньги за реабилитацию я перестану платить. Операция уже сделана, это не вернёшь. Остальное — за тобой.

— Значит, я в ловушке.

— Ты в выборе. — Я подался вперёд. — Слушай, Алина. Я не монстр. Я просто человек, которому надоело одиночество. Ты мне интересна. Я хочу узнать тебя. Всё остальное — деньги, брат, реабилитация — это просто способ удержать тебя рядом. Грубо? Да. Цинично? Возможно. Но честно.

Она молчала долго. Потом спросила:

— А если за эти три месяца ты поймёшь, что я тебе не нужна?

— Тогда ты уйдёшь с деньгами и свободой. И я не буду тебя искать.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она кивнула, будто принимая решение.

— Хорошо. Я согласна. Но запомни: если ты тронешь мою семью, если с Ваней что-то случится по твоей вине... я сделаю всё, чтобы ты пожалел.

Я усмехнулся.

— Договорились.

Через час мы поехали к ней домой.

Я сидел в машине, пока она забегала к матери. Обычная семья, обычная боль, обычная нищета. И в этом всём — она, чистая, светлая, не сломленная.

Когда она вернулась, в глазах блестели слёзы.

— Мама плакала. — Она села рядом, не глядя на меня. — Говорила, что я похорошела, что работа пошла на пользу. Спрашивала, когда вернусь.

— И что ты ответила?

— Что вернусь через три месяца. Что у меня всё хорошо. — Она повернулась ко мне. — Ты ведь не заставишь меня врать ей вечно?

— Не заставлю. — Я тронул машину. — Через три месяца решишь сама.

Мы ехали молча. Я смотрел на дорогу, краем глаза видел её профиль. Она кусала губы, сжимала руки в кулаки.

— Игорь, — сказала она вдруг.

— Что?

— Спасибо. За всё. За то, что помог Ване. Даже за этот... твой странный способ заботиться.

Я промолчал. Не знал, что ответить.

Мы подъехали к моему дому. Не к казино — к настоящему дому, где я жил. Квартира в сталинке в центре, с видом на город. Я никогда не приводил сюда женщин.

— Заходи, — сказал я, открывая дверь.

Она вошла, огляделась. В глазах — удивление, восхищение, страх.

Паркет блестел, как зеркало. На стене висело огромное зеркало в резной раме, в нём отражалась она — маленькая, испуганная, в своём старом пальто, которое сменила дома.