Наблюдай за мной - Тахира Мафи

— Командир —

Дамани поднимает палец, её глаза теряют фокус, когда она получает сообщение. Она снова бросает взгляд на Джеймса, прежде чем сказать: — Подтверждаю.

Проходит удар сердца, приглушённый бум —

Огненный взрыв потрясает экраны, взрывная волна поднимает Джеймса в воздухе, прежде чем швырнуть его, как тряпичную куклу, в соседнее дерево, с которого рассыпается, как шрапнель, стая птиц. Гневные вопли дикой природы звучат в дымной мгле, почти заглушая мучительный крик Джеймса, когда он яростно врезается в каждую ветку на пути вниз по стволу, наконец ударяясь о лесную подстилку глухим стуком в нескольких футах от того места, где стоял.

Он не двигается.

Всплеск паники заставляет меня закричать, и я безжалостно убиваю этот инстинкт, закрываясь так глубоко внутри, что начинаю чувствовать онемение, чужеродность в собственном теле.

Я напоминаю себе, что я мертва внутри.

Я была мертва внутри годами.

Я наблюдаю в холодном молчании, мои глаза расфокусируются, пока полосы крови раскалывают снежную землю под ним. Когда я говорю, мой голос кажется далёким. Плоским.

— Как вы это сделали? — спрашиваю я.

Дамани смеётся, смотря на меня затем с чем-то вроде одобрения, прежде чем изучить окровавленного, закопчённого Джеймса на экране. — Ты действительно одна из наших лучших исполнительниц, — говорит она, не встречая моего взгляда. — Солedad всегда говорил о твоей невозмутимости. Он сказал, что ты однажды съела целый сэндвич после обезглавливания заключённого.

Это ложь, — не говорю я ей.

Джеймс начинает шевелиться, сдавленный крик вырывается из его горла. Изгиб его конечностей, я отмечаю, неестественен; осколки кости прорвали ткань штанины, рукава рубашки.

Моя грудь проваливается лишь немного.

Тихо говорю: — У меня нет воспоминаний о том, чтобы мне предлагали сэндвич.

Дамани снова смеётся, на этот раз громче. — Верно. В любом случае, мы дистанционно подорвали арсенал, который он украл. — Она кивает на Джеймса, теперь бьющегося в конвульсиях от боли. — Субъект, кажется, не понимает, что всему, чему он научился у своего брата, его сначала научил отец — которого с самого начала обучали мы.

— Идиот, — шепчу я, наблюдая за его борьбой.

Джеймс стонет, поднимая дрожащую руку к груди, затем к сломанной руке, сломанной ноге. Он извергает поток ругательств, прежде чем обмякнуть, задыхаясь.

— Очевидно, мы не хотим, чтобы он умер, пока что, — говорит Дамани, — но это выведение из строя даёт нам время, необходимое для подготовки к следующей фазе. — Она кивает на Джеймса. — Помимо перелома крупных костей, Клаус предсказывает, что серьёзность взрыва вызовет у субъекта частичный разрыв среднешейного позвонка и кровоизлияние в мозг. Ожидается, что силы субъекта будут достаточно сильны, чтобы оживить его за ночь, предоставив нам перерыв в программе примерно на шесть-восемь часов. — Она поворачивается ко мне, открывает рот, чтобы сказать больше, затем колеблется.

— Это облегчение, — говорит она наконец, — что здесь больше никто не несёт мутативного гена. Не так ли?

Сначала я ничего не говорю, пытаясь решить, не тест ли это. Но ведь с Восстановлением большинство вещей — это тест.

Всем нам на острове была введена мутативная вакцина, генная терапия, которая эффективно обратила вспять эффекты экспериментальной программы, разработанной Восстановлением в ранние годы. Все сверхнормальные мутации — вроде целительных сил Джеймса — были стёрты из населения за ночь. Все, как результат, стали гораздо легче управляемы.

Все, кроме меня.

— Не так ли? — спрашивает она снова.

Я киваю.

— Эксперимент, — говорит Дамани, — гениальный, хотя и для своего времени, оказался огромной головной болью на материке. — Она теперь улыбается, выглядя странно. — Люди, бегающие с нерегулируемыми, непротестированными силами. Они в конце концов обратили всю нашу тяжёлую работу против нас. Не так ли?

Это циркулирующая теория, тревожная гипотеза о Розабелле Вольф, дочери опозоренного высокопоставленного чиновника, который продался повстанцам за бесценок. Люди верят, что причина, по которой я не могу подключиться к Нексусу, в том, что я сохранила мутативный ген; что я каким-то образом обладаю силой, достаточной, чтобы противостоять вторжениям технологии. Некоторые думают, что мой отец имеет к этому отношение. Что я внедрённый агент, двойной агент. То, что они не могут читать мои мысли, делает невозможным быть уверенным — но как это может быть правдой, я не могу даже начать воображать.

Я не разговаривала с отцом больше десяти лет.

— Не так ли? — она спрашивает снова.

— Да, — говорю я. — Так и есть.

Раздаётся жестокий хруст, затем пронзительный крик, и я резко поворачиваюсь к экранам, где Джеймс пытается собрать свою ногу. Его руки залиты кровью, лицо искажено болью. На мгновение мне кажется, я не могу представить его агонию, а затем я вспоминаю, что могу.

— Мы учимся на своих ошибках, Розабелла. Мы поняли, что нам нужно контролировать каждый аспект эксперимента до бесконечности. Навсегда. — Дамани кладёт руку мне на плечо, и я сопротивляюсь ужасному импульсу свернуть ей шею. — Без постоянного контроля мы не можем гарантировать результаты, не так ли?

— Нет, — говорю я. — Не можем.

Она задерживает на мне взгляд на удар сердца. — Твоя встреча с Солedadом изначально была назначена на завтра. В преддверии твоего скорого развёртывания ты пройдёшь допрос сегодня. Как только тебя признают чистой, лейтенант Риверс проведёт тебя через следующие шаги миссии.

Я чувствую подъём паники. — Командир, при всём уважении, мне нужно поговорить с моей сестрой —

— Позже, — говорит она, прежде чем кивнуть в сторону выхода.

Слышен вздох расстегивающегося стекла, поток воздуха — и я поворачиваюсь, словно сквозь время, к открывающейся двери.

Глава 10

Росабель

Я обвисаю в стальном кресле, моя голова бессильно свешивается набок.

Знакомые электрические импульсы мелькают у меня за глазами, ноют в зубах, судорожно сжимают горло. Кажется, я не могу управлять своими конечностями. Я больше не чувствую свою кожу. Уже три часа я сдерживаю позыв к рвоте от металлического привкуса во рту. Кислота бурлит в моем пустом желудке. Голод и бред заслоняют собой связную мысль.

Я резко поднимаюсь, понимая, что глаза были закрыты, лишь когда они раскрываются неестественно широко, слезятся от ослепительно яркого света. Высокочастотный статический шум заполняет мою голову, голоса звучат далеко и обрывочно.

«Мозговая активность упала еще на процент», — говорит кто-то. — «Она деградирует теперь с экспоненциальной скоростью. Придется перейти к вопросам «да» или «нет»».

«Роза», — говорит голос, знакомый тенор раздражает. — «Роза, осталось всего несколько минут. Потом будет перерыв».

Я пытаюсь взглянуть на него, но мои зрачки неестественно расширены, детали расплываются в