Давай знакомиться, благоверный… - Эллина Наумова

ее к дельцам. Настоящих, тех, кто не может существовать без определенной деятельности физически, часто кляня ее на все лады, бросая и все равно возвращаясь, в мире почему-то по пять процентов. Неизлечимых алкоголиков, обреченных наркоманов, преступников, вояк, жрецов, артистов, художников, писателей, руководителей, ученых, врачей, бизнесменов – по пять, хоть тресни. Это своего рода одержимые, божий резерв, гарантия того, что кое-что на этом свете будет всегда. Глядя на Александру, становилось понятно, как выбивались в миллионщики неграмотные русские купцы. А заодно и как создавали фирмы на века американцы и европейцы, тоже не шибко ученые. От государства она держалась на расстоянии, шифровалась, как заправский нелегал, и долгое время ее компетентный муж считался образцом удачливости. Вот есть у мужика не слишком обширный бизнес, но он так им управляет, что выжимает триста процентов прибыли. И явно умеет ею распорядиться, вкладывая за пределами неласкового отечества. Но шила, то есть кипучей деятельности Александры, в небольшом в общем-то мешке, сшитом из богатых, а не богатеющих, было не утаить. Люди выходили на международный рынок с некими задумками и вдруг сталкивались с Царевой, которая местечко уже аккуратно подмела и расположилась в нем. Не то чтобы всю площадку оккупировала, а с лица земли стереть было нельзя. Расчет на первенство не оправдывался – или уходи, или ее догоняй. Она снимала сливки не с цистерн молока, но ведра явно были для нее пройденным этапом. И эта женщина не видела перспективы в России? Не собиралась тут ничего больше покупать, не догадывалась, во что можно вкладываться? А Михаил догадывался и собирался?

Нет, успокоить себя не вышло, паника уже не блуждала, а металась в ней, пока еще заламывая сильные руки. Они у нее точно есть, иначе чем она душит, когда перестает мелодраматически жестикулировать? Анджела сомневалась во всем. Будто закончила черновик, нужно переписать набело и не ошибиться. Удивительный день выдался – ее преследовали школьные ассоциации: контрольные, сочинения. Ну не была она семнадцать лет замужества тупой домохозяйкой. Читала, размышляла, говорила с умными, талантливыми людьми, иногда везло – переводила серьезных авторов. А тут будто откинуло взрослую женщину в девятый класс. И все, что с ним хоть как-то связано, лезет из подсознания, как из тюрьмы, – отсталое, уже неприменимое в жизни, но свободное, назад не запихнешь.

Однако и такое неуютное состояние беспокоило ее гораздо меньше, чем могло бы в другое время. Как обычно, на первом месте был Литиванов. Она понимала, что бегала по кругу, но не в состоянии была остановиться. Анджела снова и снова пыталась уяснить. Значит, люди активно готовят себе запасные аэродромы по средствам, кто в Америке и Англии, кто в Китае и Бразилии, кто в Чехии и Словакии. А ее муж два года маниакально – ни жены, ни сына толком не узнавая – вкладывается в переоборудование отечественных заводов. Умнее всех? Или, наоборот, свихнулся? Интересно, консультации скольких врачей ему нужны? Сексопатолога и психиатра как минимум.

Михаил никогда не рассказывал Анджеле о том, чем занимался, непосредственно о делах.

– Удачный день, милый?

– Да, любимая. Отдыхаем. Заслужили.

Но то, что творится в стране и мире, они увлеченно обсуждали. Человечество отчаянно искало выход из тупика, в который себя завело. Оно уповало на науку и технику, на деньги, на Марс, на Бога, на конец света и даже через не хочу на третью мировую войну – на все подряд. Одни вопили: «Разворачиваемся, бежим назад, пока не поздно». Другие уговаривали ждать: «Вот-вот изобретем таран и пробьемся через эту стенку». И все приспосабливались и жили, не замечая, что не вечный стресс из-за опасностей, но шок – давно норма. Он отуплял, мешал анализировать, в общем, спасал. Одно было ясно: мир на переломе, на грани чего-то. Как тут образованным супругам не пообщаться?

Когда надоедали глобальные темы, они просто сплетничали. Михаил живо интересовался передвижениями знакомых по свету и чаще всего едко комментировал то, что узнавал. Наверное, эти сведения как-то повлияли на его решение заняться модернизацией. Опытнейший, богатый делец, всегда рассчитывавший каждый шаг. Рачительный хозяин, не терявший и копейки. Может, ей действительно нужно просто терпеть? Ведь наверняка затеянное им скоро кончится. Еще немного смирения? Не дергать, не раздражать? Пожалеть? В сущности, он только об этом и просит намеками. Но если он способен так с ней и сыном обращаться, если она уже позволила ему, то где гарантия, что все наладится? Что будет по-прежнему и даже лучше?

«Хватит! – приказала себе Анджела. – Это тот самый фантом. Оправдать его – значит, по сути, принять вину на себя. Мама говорила, что, когда мужчина становится навязчивой идеей, женская любовь мертва. Живая любовь – это когда он навязчивое состояние, бездумно чувственное и очень деятельное. А я два года просидела сиднем: размышляла, зацикливалась и не шевелилась. Так кто из нас кого разлюбил? Оба? Не-ет, не могу больше. Вон толстушка в розовом пуховике… Ужас какой, ей же за сорок… Хмурится, но в явной готовности широко заулыбаться. Типичный агент, дожидающийся клиента. Кажется, в данном случае это я».

Литиванова вытащила айфон, намереваясь проверить догадку. Но женщина уже шла к ней, на ходу вопрошая:

– Вы Анджела?

– Да. А вы Ирина? Здравствуйте.

– Здравствуйте. Хозяйка только что явилась и поднялась в квартиру. Идемте. Нам во двор.

От того, что ей самой, одной что-то нужно в Камергерском, Литиванова вдруг успокоилась.

4

Роскошную дверь открыла грузная дама лет пятидесяти пяти. Короткие волосы – типичные московские, тренированные свободой от шапок и в дождь, и в снег, густые и жесткие, – покрашены в шоколадный цвет и уложены. Черные брюки и черный же пуловер не обтягивают то, что когда-то было неплохой фигурой, но и не драпируют ее. Неустанно умащиваемое кремами, разглаженное собственным жирком и поэтому моложавое лицо готово принять любое выражение. Все зависело от того, кто перед ней предстанет. Еще до того, как она определилась с гримасой, Анджела поняла, что будет трудно. За спиной хозяйки висела норковая шуба. Ее несоответствие апрельской сырости – ерунда. Но это была норка из восьмидесятых годов прошлого века. И бриллиантами она украсила каждый удивительно тонкий и сухой палец. Однако они тоже были советскими – по тем временам крупными, – золотой ободок, платиновая розетка и в ней камешек. Девушки, которые тогда по родительскому блату это покупали, были уверены в собственной избранности, полны юного цинизма и кайфовали от вседозволенности.

Дама принадлежала к элите, золотой молодежи тех лет, когда в школах и