Развод с драконом-наместником. Хозяйка проклятой пекарни - Алекс Скай

Чёрная замазка отходила плохо.

Крошилась, липла к металлу, будто не хотела отпускать камень. Несколько раз печь глухо стонала, и тогда Марта замирала, прислушивалась, ругалась себе под нос и продолжала.

Когда последний кусок упал в миску, из трещины вырвался тонкий золотой свет.

Не резкий.

Свободный.

Элина отступила на шаг.

На камне проявилась надпись. Совсем короткая.

“Дышу.”

Марта села прямо на ближайший стул.

— Всё. Я официально работаю на печь с характером.

Тиш заглянул в миску с чёрными крошками.

— А это что было?

— Чужая попытка заставить её молчать, — сказала Элина.

Слова вышли сами.

И снова показались правдой раньше, чем она успела их обдумать.

Лисса тихо подошла к печи.

— Теперь можно?

Марта поднялась.

— Можно. Только осторожно. Первый хлеб не терпит суеты. Он вообще вредный, как все первенцы.

Тиш обиделся за неизвестных первенцев, но промолчал.

Первый каравай ушёл в печь на рассвете.

За ним второй.

Третий.

Они были небольшими, неровными, простыми. Никакой дворцовой красоты. Никаких фигурных украшений, блеска, тонкой нарядности, которую подавали к столу Рейнара на серебряных подносах.

Но когда печь приняла их, дом наполнился таким запахом, что Тиш замер с открытым ртом.

Лисса закрыла глаза.

Марта отвернулась к окну и подозрительно громко засопела.

Элина стояла неподвижно.

Свежий хлеб.

Не призрак запаха, как вчера у порога.

Настоящий.

Он поднимался из печи, расправлялся под потолком, проникал в щели, вытеснял сырость, страх, старую пыль, чужие голоса. Он был простым и поэтому почти невозможным. В нём не было дворцовой милости. Не было жалости. Не было приказа.

Только обещание: утро всё-таки наступило.

Снаружи кто-то постучал.

Все четверо повернулись к двери.

Стук повторился.

Не грубо. Но настойчиво.

Марта схватила скалку.

— Вот и рассвет.

Тиш метнулся к окну.

— Там люди. Много. Бренн. Оста. Горд. И ещё двое в городских плащах. С печатями.

Элина вытерла руки о полотно.

— Значит, встречаем.

— А хлеб?

Марта посмотрела на печь.

— Ещё рано вытаскивать.

Печь тихо щёлкнула.

Марта прищурилась.

— Не спорь. Я сказала — рано.

Щелчок повторился.

— Сама знаешь? Ну, хорошо. Если сгорит, отвечать будешь перед детьми.

Элина почти улыбнулась.

— Лисса, оставайся у печи с Мартой. Тиш — у окна. Смотри, кто делает шаги к заднему двору. Марта…

— Я всё равно пойду за вами.

— Нет. Если они пришли закрыть пекарню, первый хлеб должен выйти из печи, пока дверь ещё наша.

Марта встретилась с ней взглядом.

И поняла.

— Идите.

Элина подошла к двери.

На миг ладонь задержалась на тёплом дереве. Вчера она входила сюда брошенной женой в испачканном белом платье. Сегодня открывала дверь как хозяйка, у которой за спиной пах хлеб, а рядом стояли те, кого город считал лишними.

Она распахнула дверь.

Холодный утренний воздух ворвался в зал, но тут же смешался с хлебным теплом и стал мягче.

За порогом стояли человек десять.

Бренн в рыжей бороде, с самодовольным выражением лавочника, которому наконец дали повод говорить громко. Оста с корзинами, глаза острые, губы поджаты, но взгляд внимательный. Мастер Горд, высокий, сутулый, уже оценивавший крышу так, будто каждая дырка обещала ему отдельный кошелёк. Две женщины в платках, вчерашний подросток с фонарём, теперь без фонаря, зато с любопытством на лице.

И двое в тёмно-синих городских плащах.

На груди у каждого висела медная бляха городского управления.

Один был толстощёкий и важный. Второй — молодой, нервный, с писцовой сумкой.

— Леди Элина Астер? — спросил толстощёкий.

— Просто Элина Астер.

Он поморщился от этого “просто”, будто ему предложили пить из щербатой кружки.

— Я пристав городского порядка Волн. По поручению старосты нижнего квартала прибыл осмотреть владение, представляющее угрозу для жителей, и вручить распоряжение о временном прекращении любых работ.

Бренн довольно хмыкнул.

— Говорил же. Нельзя здесь ничего открывать.

Элина посмотрела на пристава.

— Работ?

— Любых.

— На каком основании?

Молодой писец поспешно вытащил бумагу.

— Жалобы жителей, прежние записи о происшествиях, аварийное состояние строения, отсутствие зарегистрированных работников, отсутствие разрешения на торговлю…

— Право торговли на монастырской дороге передано мне вместе с владением, — сказала Элина.

Пристав Волн вздохнул так, будто ему приходилось объяснять очевидное капризному ребёнку.

— Право владения не отменяет обязанности согласовать открытие с городским управлением.

— Я ещё не открыла торговлю.

Бренн усмехнулся.

— А запах откуда? Из благородных воспоминаний?

Элина не повернула головы.

— Запах из моей печи.

По толпе прошёл шёпот.

Оста подняла нос, втянула воздух и впервые за всё время не сказала ничего язвительного.

Пристав нахмурился.

— Значит, вы уже ведёте работы.

— Я навожу порядок в собственном доме.

— С участием несовершеннолетних, как мне донесли.

Тиш у окна тихо выругался.

Элина почувствовала, как за спиной напряглась Марта, хотя не видела её.

— В моём доме находятся дети, которых я не отдам на улицу.

Пристав оживился.

— Это уже иной вопрос. Если вы удерживаете…

— Осторожнее, — сказала Элина.

Голос у неё был негромкий.

Но Волн замолчал.

Ему, видимо, вспомнили, кто она была вчера. А может, кто стоял за её бывшей фамилией. Или кто мог заинтересоваться слишком грубым обращением с женщиной, чьё имя утром обсуждал весь город.

— Никто не удерживается силой, — продолжила она. — Девочка пряталась в пекарне до моего прихода. Мальчик привёл меня сюда по договору. Они сытыми ещё не стали, но хотя бы не мёрзнут за забором.

— Как трогательно, — сказал Бренн. — Теперь у нас не пекарня, а приют для всех, кого выгнали.

Элина посмотрела на него.

— А вас это пугает?

— Меня пугает, когда проклятое место собирает вокруг себя бродяжек.

— Бродяжек? — повторила Марта изнутри.

Она всё-таки вышла.

В руках у неё был первый каравай.

Небольшой, круглый, с золотистой коркой и знаком звезды, который никто не вырезал, но он сам проявился сверху ровными тонкими линиями.

Запах стал сильнее.

Разговоры оборвались.

Даже пристав забыл надуть щёки.

Марта вышла на крыльцо и встала рядом с Элиной. Волосы выбились из пучка, лицо было в муке, рукава закатаны. Она выглядела так, будто не спала всю ночь и готова была не спать ещё две, лишь бы кто-нибудь попробовал отнять у неё этот хлеб.

— Во-первых, — сказала Марта, глядя на Бренна, — если ещё раз назовёшь детей бродяжками, я покажу тебе разницу