Ты не сказала о сыне - Юлия Юрьевна Бузакина

— Я нормальный человек, — перебиваю его холодно.

Денис Иванович усмехается.

— Ты? Нет, дружок. До нормального человека тебе очень далеко. У тебя есть талант, но нет связей. А вот у меня есть полезные знакомства. Я думаю, что мы с тобой сможем друг с другом свыкнуться. Если будешь слушать мои советы, пойдешь выше. Военный самолет, на котором мы отправимся домой, вылетает через час. Собирай вещи.

Что-то нехорошо сжимается в груди. Я не люблю, когда мне приказывают.

— Нет.

Денис Иванович застывает в изумлении.

— Что ты сказал?

— Я не полечу с вами на вашем самолете. У меня здесь работа. Здесь люди кричат от боли днем и ночью! Им требуется помощь. Капризы вашей дочери меня не касаются. Разбирайтесь с ней сами.

— Ты не понял, Малинин? Это приказ. Приказы не обсуждаются. Немедленно собирай вещи! Мы улетаем!

— Нет.

— Я тебя ждал два часа, пока ты гулял по городу! Совсем очумел, щенок?! Берега попутал?!

Удар в челюсть заставляет меня потерять равновесие. Боль пронзает скулу, темнеет в глазах.

Но я быстро прихожу в себя.

— Я остаюсь, — хриплю, подавшись вперед. — Передайте Тамаре, что между нами все кончено. Пусть найдет себе другую игрушку.

— Вот как, да?! Да ты хоть знаешь, кому отказываешь?

— Знаю. Но у меня свой путь. И я пройду его до конца.

— Хочешь сдохнуть здесь?! Пожалуйста! Ты упустил свой шанс. Но запомни — как только я вернусь домой, ты окажешься в черных списках. Никто не возьмет тебя на работу даже санитаром! Отныне в медицину тебе путь закрыт навсегда. Оставайся в санбате навечно, пока не сдохнешь.

Романов устремляется к выходу. Громко хлопает дверью.

Я сплевываю кровь на салфетку. Ненавижу этот привкус крови во рту. Нахожу в холодильнике лед и прикладываю к ноющей скуле.

В ординаторскую заглядывает Царев.

— Андрей Викторович, вас там в операционной ждут… Все в порядке?

— Нормально все, Паша. Через пять минут буду.

Тот напряженно кивает и исчезает за дверью.

У меня в груди бурлит негодование. Оскорбление обжигает растоптанную гордость. Но лучше так, чем стать марионеткой Дениса Ивановича Романова. У нас совершенно разные понятия о нормальности. Плохо будет, если он действительно испортит мне карьеру. Надеюсь, по дороге домой он остынет. Мало ли, что мы говорим друг другу сгоряча?

…Операция проходит успешно. Девочка, которую мы забрали вместе с матерью из заброшенного ангара, вертится в ординаторской. Медсестры о ней заботятся. Кормят, суют дешевые карамельки в карман легкой курточки.

Заметив меня, она застывает.

— Доктор, а мама поправится? — интересуется робко.

Я киваю. Похлопываю ее по плечу, улыбаюсь.

— Обязательно поправится.

Старшая медсестра озабоченно смотрит на меня.

— Андрей Викторович, в столовой ужин ждет. Давайте покормлю вас. А за Ниночкой скоро приедут дедушка и бабушка. Мы смогли им дозвониться.

В моем сердце вспыхивает надежда.

— Если смогли дозвониться, то связь есть?

Она кивает.

— Пока есть.

И все остальное становится не важным. Что может быть важнее, чем позвонить Лене?

Я сижу в столовой, сжимаю в руке телефон. Отбиваюсь от слов благодарности за деньги, что передал. Слушаю, как на другом конце смеется мой сын, и сердце тает.

— А в общем, как там дела, Леночка?

— Невеста твоя кольцом хвастается.

— Каким кольцом?

— Которое ты ей подарил, когда предложение делал.

— Я не дарил ей кольца.

— Не дарил?

— Нет.

Кажется, Синичкина озадачена.

— Ну, сама посуди. Я бы физически не успел его приобрести.

— Хочешь сказать, она сама себе купила кольцо?

— Похоже.

Мне вдруг становится смешно. Лена тоже смеется.

Ее смех — как бальзам. Он исцеляет мою душу.

Я очень надеюсь, что Романов не станет перечеркивать мою карьеру. Ведь теперь у меня есть Лена и сын. Я хочу, чтобы у нас сложилась семья. То, что всегда было не в приоритете, внезапно становится важным. Я обещаю себе, что это последняя командировка.

— Андрей, у твоей мамы дела не очень хорошо, — помолчав, признается Лена.

Мне становится не по себе.

— Диагноз можешь зачитать?

— Могу, я сделала фото из ее истории.

Она зачитывает диагноз. Он мне не нравится.

— Мама сейчас проходит курс лечения в нашей клинике. Будем надеяться на лучшее, — успокаивает меня Лена.

Но я знаю, что чудес не бывает.

— Лен?

— М-м-м-м?

— Замуж за меня пойдешь?

— Ты серьёзно?

— Да.

— Пойду.

— Я тебя люблю.

— Я тебя тоже, Андрей. Очень сильно люблю.

— Поцелуй от меня сына.

— Сейчас…

Я слышу, как она возится. Что-то говорит, а потом в трубке слышится детский голос:

— Привет, папа.

И сердце подпрыгивает от счастья. Так просто и одновременно важно: «Привет, папа».

Снова возня.

— Он стесняется. Убегает, — переживает Лена.

Я ее успокаиваю.

— Не заставляй его. Как только вернусь, сразу займусь нашими с ним отношениями.

— Мы ждем тебя домой.

— Люблю вас.

Связь обрывается, а я ещё долго сижу в пустой столовой, ковыряя вилкой остывший ужин. В сердце ярким пламенем горит любовь. Она исцеляет мою зачерствевшую душу.

…. Посреди ночи кто-то трясет меня за плечо.

— Андрей! Андрей, проснись.

Несколько мгновений я пытаюсь понять, где нахожусь. Узнаю Ярика Полякова. Сажусь на скрипучей кровати, пытаюсь сфокусировать взгляд.

— Что случилось, Ярик?

— Самолет сбили.

— Какой самолет?

— Тот, на котором наша комиссия вылетела домой. Ракетой сбили. Самолет упал на минное поле. Представляешь, какое там месиво? Выживших нет.

Сон рассеивается. Я резко подаюсь вперед. Распахиваю глаза от ужаса.

— Твою мать, — хриплю напряженно.

Глава 14

Лена

В нашем отделении всю неделю непривычно тихо.

— Планерку проведет Дмитрий Борисович, — Даша почти шепчет. — Тамара Денисовна сегодня снова не выйдет на работу.

Тамары Денисовны нет уже десять дней. Причина отсутствия моей начальницы всем известна — дурные вести разносятся быстро. Она потеряла отца.

Я сама, как неживая. Мне жаль, что в жизни Тамары Романовой случилась эта потеря. Я потеряла отца четыре года назад, и до сих пор не могу с этим смириться.

Но ещё сильнее меня сводит с ума мысль о том, что Андрей все ещё там, в зоне боевых действий. В последние дни с ним нет связи, и единственное, чего я хочу — чтобы он скорее вернулся.

На планерках Дмитрий Борисович непривычно немногословен. На приветствия коллег он отвечает довольно сдержанно. Такое ощущение, что катастрофа в зоне боевых действий — его личная потеря.

Если бы не трагедия в семье Романовых, то в остальном все более-менее сносно. Я успеваю делать намного больше, чем под неусыпным надзором недовольной начальницы.

А по ночам мне снится Малинин. Мы с ним обнимаемся, целуемся, и я просыпаюсь от жара,