Воин и Цветок - Яна Епринцева

Ратибор ухмыляется и качает головой.

— Оно мне ни к чему. Одинокому стражу, живущему в лесу, от золота нет никакого прока.

— Зачем же ты тогда потребовал его у Яробора? — бормочу сбитая с толка.

— Чтобы проверить крепость его намерений. Чем больше воин готов отдать за тебя, тем выше будет ценить. Тем сильнее будет его преданность.

— Ясно… — тяну, ощущая, как на душе становится теплее.

Всё-таки он не похож на мою мать. Её не разжалобить слезами, не переубедить. Да и продать меня она хотела исключительно ради своей выгоды, в отличие от Ратибора.

— Собирайся. Полетим. Ни к чему время терять.

— Полетим? — переспрашиваю испуганно. — Что значит полетим?

Меньше всего мне хочется летать, сидя на гигантской птице без всякой страховки и вообще каких-либо мер безопасности. Если свалюсь — костей не соберу. Да и высоты боюсь. Нет, полёты точно не лучшая идея!

— Я понесу тебя. Медлить нельзя. Каждое мгновение рядом с тобой — яд. Быть может, боги призвали тебя в этот мир с целью проверить мою волю. Если так, то пусть уж заберут обратно. Воля моя на исходе.

— Но… — бормочу, отступая.

Вот только Ратибор не собирается слушать. Он подпрыгивает, мгновенно перевоплощаясь. А пока я ошарашенно хлопаю ресницами, подлетает ко мне, обхватывает за талию сильными лапами и взмывает ввысь.

Вскрикиваю и замолкаю, чувствуя, как из лёгких выбивает весь воздух. От ужаса, что земля исчезла из-под ног, не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Сердце делает оглушительный кульбит и застревает где-то в горле, мешая кричать. Мир внизу стремительно сжимается: огромная поляна, на которой я только что стояла, превращается в крошечное изумрудное пятнышко, окружённое тёмным морем леса.

Набрав высоту, сокол устремляется вперёд. Ветер бесцеремонно хлещет в лицо, выбивая слёзы, и я зажмуриваюсь, чувствуя, как мелкая, неуправляемая дрожь проходит по всему телу.

Если я упаду, превращусь с лепёшку, в мокрое место.

Перед глазами плывёт. Земля с высоты кажется лоскутным одеялом из массивов деревьев и извилистых лент ручьёв. Мои ноги беспомощно болтаются в пустоте, и от зрелища далеко внизу, в животе сворачивается тугой узел, а все мышцы парализует.

Но сквозь этот ледяной ужас пробивается странное осознание: когти не впиваются в кожу. Великанские лапы держат меня крепко, но удивительно осторожно, словно боятся раздавить. Эта неожиданная забота пугает не меньше, чем высота, вступая в спор с инстинктами, кричащими о неминуемой гибели.

Чувствую каждое движение мощных крыльев над собой — тяжёлые, ритмичные взмахи, от которых содрогается воздух. Дрожащими пальцами я вцепляюсь в массивные лапы птицы, чувствую неожиданное тепло и сухую чешую. С большим трудом выравниваю дыхание.

Вскоре лоскутное одеяло исчезает. Лес внизу сливается в сплошной ковер из тёмной хвои. Кажется, он совсем близко, только руку протяни, вот только свист ветра в ушах напоминает о том, как высоко мы забрались.

Замираю, вжав голову в плечи, боясь даже шелохнуться. Но внезапно ритм крыльев меняется: взмахи становятся реже и тяжелее. Понимаю, что мы идём на снижение.

Сердце, и без того работавшее на пределе, совершает ещё один сумасшедший толчок, когда деревья начинают стремительно приближаться. Но сокол не бросает меня. Напротив, он прижимает моё тело к себе чуть плотнее, гася скорость, и плавно влетает в просвет между кронами.

Мы оказываемся на поляне, но совсем не похожей на ту, что недавно покинули. В самом центре высится исполинский дуб. Ствол дерева настолько широк, что его не обхватили бы и несколько человек, а узловатые корни уходят в землю, словно корявые лапы дракона. Кора дуба не серая или коричневая, а почти серебристая, и по ней, переплетаясь с естественными трещинами, бегут странные выпуклые знаки. Они кажутся живыми: в сумраке густого леса от них исходит едва уловимое, призрачное мерцание.

Сокол аккуратно разжимает лапы всего в паре ладоней от мягкого мха, опуская меня.

Ноги, ставшие ватными, подкашиваются, и я оседаю на землю, не в силах подняться. Дрожь всё ещё сотрясает тело, а перед глазами пляшут чёрные точки. Но страх полёта внезапно вытесняется чем-то новым, непривычным, торжественным. Каждой клеточкой тела я ощущаю давящее, потустороннее безмолвие этого места.

Глава 18

Ратибор

Обернувшись человеком, жестом прошу Лелю отойти в сторону. Ей не стоит покидать поляну, чтобы не потеряться в чертогах Вековечного леса, но и во время моего разговора с духами, лучше держаться на расстоянии. Кто знает, какую плату они захотят. И не будет ли жертва слишком большой.

Девчонка послушно отходит. Вижу, ей самой не по нраву это место. Да и немудрено. Место пьёт живу из таких как она. Если Леля пробудет здесь слишком долго, может остаться навеки.

Вдыхаю полной грудью густой, пряный воздух. Он ощутимо пахнет грозой. Дурной знак. Отмахиваюсь. Попробую. Быть может, духи сменят гнев на милость.

Делаю шаг вперёд. Земля под ногами колышется, будто не по тверди ступаю, а по зыбкому болоту.

Древний дуб отзывается гулким роком в ответ на моё приближение. Его крона подпирает само небо, а ствол в три обхвата испещрён знаками и тайными символами, значение которых известно только жрецам. Надписи не вырезаны ножом, их создали отнюдь не люди. Изломанные, сочащиеся золотистой живицей, они проросли сквозь кору по велению духов.

Касаюсь ладонью шершавого дерева. Знаки под пальцами теплеют, пульсируют, вспыхивают ярче.

— Внимайте, Предки! — мой голос звучит глухо, утопая в шелесте листвы. — Внимайте, хозяева Вековечного леса!

Запах грозы усиливается. Рокот становится громче и яростнее.

Закрываю глаза, вызывая в памяти слова, вбитые в мою голову учителями, без которых тропу между мирами не открыть.

Ладонь жжёт. Всё тело начинает покалывать. Чувствую, как духи леса стягиваются к поляне: они смотрят сотнями невидимых глаз из чащи, замирая в предвкушении. Им нужна сила, они ждут требу.

— Выну из тридевять замков тридевять ключей… кровь земли мне в помощь… сорок ветров в помощники… — шепчу я, и знаки на дубе вспыхивают ярким, алым светом. — Отворитесь, врата, проявись тропа между мирами!

Между двумя мощными корнями воздух начинает густеть, собираясь в клубок. Дрожит, делаясь осязаемым и вязким, как туман. Колышется и трещит, как сухая ветка под сапогом.

Дуб вздрагивает, осыпая меня дождём из резных, тёмных листьев, и прямо в пустоте, в самом нутре дерева, прорезается щель ослепительно-белого марева.

Оглядываюсь на девчонку. Ловлю испуганный взгляд, отмечают, как побледнело и без того белое личико, кажется, что ни кровинки в нём не осталось.

Давлю порыв подбежать, обнять, успокоить. Нельзя прерывать обряд. И трогать Лелю нельзя. Иначе…

Трясу головой, отгоняя непрошеные мысли. Нужно