Воин и Цветок - Яна Епринцева

— Угу, — соглашаюсь и поджимаю губы.

— Когда увидел Яробора, нацелившегося на добычу, выпустил его. Зайца.

— Понятно, — сажусь в траву и отворачиваюсь.

Пусть сам ищет. Я помогать не собираюсь.

— Будь здесь. Я быстро. Или проводить до родника?

— Не надо, — опускаю голову.

На самом деле я злюсь. На себя за то, что испытываю непонятные чувства к этому грубияну. На него за то, что отвернулся. Я чувствую себя… отвергнутой?

Да ну, глупость какая!

Ратибор бесшумно покидает поляну, скрываясь за деревьями. И мне сразу же становится как-то грустно, тоскливо, и на душе муторно. Возможно, это просто тревога, что я осталась без защиты. Ведь в этом лесу нужно быть начеку, то чудовища появляются из тумана, то соколы похитить пытаются. А с Ратибором не страшно. Каким-то внутренним чутьём понимаю, он сможет меня защитить от всего. Если захочет, конечно.

Глава 13

На поляне задерживаемся дольше, чем я предполагала. Оказывает, готовить дикого зайца — длительный процесс.

Пока горит костёр, Ратибор закатывает рукава рубахи и ловко разделывает свою добычу ножом.

А я сижу в траве, прислонившись к толстому пню, торчащему на краю поляны, то и дело посматривая на загорелые руки, на крепкие мышцы, что перекатываются под кожей, на сосредоточенное лицо, с чуть поджившей царапиной на щеке. И на шею, с тонким зарубцевавшимся шрамом, на волосы, упавшие на лоб, на плечи, необъятной ширины.

Ратибор так не похож на мужчин из нашего мира. Совсем другой, такой огромный, грубоватый, уверенный. Необычный.

Вспоминаю субтильного Костю, который вот уже третий год ходит к психологу, в надежде проработать все “детские травмы”, и невольно усмехаюсь. Просто от того контраста между ними: суетливым маминым секретарём в модных джинсах и свитшоте, и этом грубом воине в домотканой рубахе. Уж он точно не станет рыдать на кушетке психолога из-за того, что в детстве пришлось делиться игрушками с младшим братом.

Качаю головой, не в силах скрыть улыбку. Не уверена, что он вообще способен рыдать. Это противоестественно. Не думаю, что существует на свете хоть что-то, способное заставить его расчувствоваться.

Закончив разделывать тушку, мужчина набирает каких-то широких листьев и заворачивает в них зайца. А после ворошит прогоревший костёр, кладёт в углубление свёрток и засыпает его горячими углями.

— Я схожу к ручью. Будь здесь, — командует сухо.

— Можно с тобой? Я тоже… хочу пить, — выдаю с запинкой.

На самом деле мне тревожно. Очень уж не хочется оставаться в одиночестве на поляне. Мало ли кого ещё привлечёт дым от костра. Знакомится с ещё одним соколом, возжелавшим жениться, удовольствие сомнительное, мне и Яробора хватило с головой.

— Идём, — равнодушно бросает Ратибор, направляясь в сторону старых ясеней.

Торопливо вскакиваю на ноги, отдёргиваю плащ и, путаясь, в траве спешу за ним. Смотрю под ноги, боясь наступить на колючее растение или зацепиться балеткой за плети повилики.

Голову поднимаю, лишь когда Ратибор останавливается. Но когда вижу, какое чудесное место всё это время было рядом с поляной, замираю с расширившимися глазами, боясь даже вздохнуть.

Лес здесь особенный. Он дышит прохладой и величественным, древним покоем. Прямо перед нами, залитые мягким светом заходящего солнца, возвышаются старые ясени. Их могучие, узловатые стволы кажутся похожими на колонны забытого древнего храма. Между ними, прорезая изумрудный ковёр изо мха, неспешно вьётся ручей, исчезая в глубине леса.

— Вот это да… — всплёскиваю руками, не в силах скрыть свой восторг, но тут же застываю в изумлении.

В хрустальных струях мелькает какое-то маленькое, полупрозрачное существо. На мгновение показывает бледное личико и тонкая рука, но стоит моргнуть — и всё исчезает в серебристых брызгах.

— Что это? — спрашиваю шёпотом.

— Водяницы, — невозмутимо отвечает Ратибор. — А вон там, моховики.

— Где? — перевожу взгляд и ахаю, прикрыв рот ладонью.

Под корнями ясеней в переплетении теней шевелятся крошечные создания. Вижу, как блестят их глаза-бусинки, но уже через мгновение мохнатые комочки бесшумно сливаются с корой.

— Разве такое бывает? — бормочу ошарашенно, не в силах поверить глазам.

Всё так странно. Непривычно, сказочно. Рядом с родником, даже воздух кажется живым: в золотистых лучах дрожат крылья прозрачных бабочек, похожих на осколки тёплого, солнечного света.

Стоит ли говорить, что я никогда не видела ничего подобного? Сердце подскакивает и ускоряется. Здесь красиво, но неестественно, и от этого становится страшно. Невольно отступаю, прижимаю ладонь к губам, но вдруг чувствую на плече тяжёлую, уверенную руку своего спутника. Поднимаю на него глаза. Мужчина лишь едва заметно улыбается, глядя на то, как искры солнечных бабочек растворяются в воздухе.

— Не бойся, — негромко произносит он, и его голос мгновенно успокаивает моё колотящееся сердце. — Это всего лишь хозяева поляны. Малые духи, они пугливее лесных оленей.

Ратибор делает шаг вперёд, увлекая меня за собой к самой воде, где между корнями ясеней ещё дрожит едва уловимая дымка.

— Водяницы любят чистую воду, а моховики берегут покой этих деревьев. Они не причинят зла. Смотри, они уже и забыли про нас.

Ратибор кивает в сторону ручья. В тот же миг приходит понимание, что магия этого места — не опасная ловушка, а естественная жизнь заповедного леса, скрытая от чужих глаз. Чувствую, как страх сменяется благоговейным трепетом, и лес вокруг перестаёт казаться чужим и пугающим.

Мой спутник опускается на колено у воды и жестом приглашает меня сесть рядом на мягкий мох. Над нашими головами в густых кронах ясеней раздаётся шум ветра, хотя на самой поляне царит полное безветрие.

— Слышишь? — тихо спрашивает Ратибор, подняв глаза к танцующей листве. — Это один из сыновей Стрибога, пролетает высоко над нами. В народе говорят, что он — дух стремительного ветра и хозяин бурь. Но здесь, в старых лесах, он усмиряет свой нрав.

Сокол касается пальцами прозрачной воды ручья.

— Старики сказывают, что именно сын Стрибога когда-то принёс в своих ладонях семена этих ясеней. Посадил их здесь, чтобы они стали опорой для неба. А из его дыхания, коснувшегося земли, забил этот ручей. Поэтому вода здесь никогда не замерзает, а деревья помнят времена, когда первые соколы беззаботно парили в небе, не ведая алчности, не желая злата и почестей.

Поднимаю голову, вслушиваясь в мерный гул в вышине. Теперь этот звук кажется мне завораживающим — в нём слышится древняя колыбельная, оберегающая и лес, и ручей, и крошечных духов, скрытых в тени.

— Пей, Леля, — голос Ратибора приводит в чувство.

Опускаюсь к воде, зачерпываю горстью прохладную воду, пробую на вкус. Она необычная, не такая, как