Пламя ада - Кармен Мола

– Твой Кандидо в четвертом ряду у прохода, – сказала Пили.

Леонор с досадой кивнула и продолжила готовиться к выступлению, репетируя движения танца. Стоило ей оказаться на сцене, как тревожные мысли исчезали. Она с радостью растворялась в «suripanta, la suripanta, maca trunqui de somatén», танцевала и смеялась, поглядывая время от времени в зал. Кандидо получал столько же удовольствия, как и тогда, когда увидел представление впервые. В зале были и супружеские пары, и одинокие мужчины, которые по-страусиному вытягивали шеи, когда хористки выбегали на сцену.

Однако в тот вечер Леонор споткнулась на сцене, сбилась с ритма и отстала от остальных. Пили сразу это заметила и взяла Леонор за руку, чтобы помочь. Театр вращался вокруг Леонор, смеющиеся лица зрителей слились в пятно. Но как только Леонор увидела ее, остальное перестало существовать. Во втором ряду сидела пожилая женщина с редкими седыми волосами и неприятным выражением лица. Время от времени она облизывала губы языком и при этом широко открывала рот, обнажая беззубые десны. Не отрывая взгляда от Леонор, она кивнула мужчине рядом. Викунья, а это был именно он, гордо выпрямился, довольный, что наконец-то сумел загнать добычу в угол.

– Что случилось? – Ардериус подошел к Леонор, как только хористки покинули сцену.

– Дай ей вздохнуть, разве ты не видишь, она вся горит! – вмешалась Пили.

Остальные хористки готовились к следующему выходу. Леонор следовало к ним присоединиться, но она стояла, парализованная, не в силах произнести ни слова.

– Останься. Хор продолжит без тебя, – сказал Ардериус и жестом приказал остальным отправляться на сцену. – А теперь говори, в чем дело.

– Меня расстреляют, Франсиско, – с трудом проговорила Леонор, и на глазах у нее выступили слезы. – Этот полицейский нашел человека, который видел, что тогда случилось.

Ардериус обнял ее, словно хотел укрыть от невзгод. Они вдвоем стояли за кулисами, пока зрители громко аплодировали сурипантам.

– Никто тебя не расстреляет, – пообещал он.

10

Мауро в последние дни много времени проводил в таверне. Родители настаивали, чтобы он вернулся в Мадрид, и это его огорчало. Отец наконец встал с постели и, превозмогая боль, возобновил работу в поле, чтобы пожинать плоды нищеты. Когда наступит весна и придет время собирать лен, Маруган опять заплатит лишь жалкие гроши, и люди снова будут голодать. Голод преследовал каждую семью в Суточао. Все молодые люди уехали. В деревне не осталось никого, с кем Мауро дружил в детстве.

– Что случилось с Мариньо? Где Саул?

– На Кубе. Разве здесь у них есть будущее? В деревне одни старики. Из консельос, городских округов Галисии, приезжают вербовщики и рассказывают о том, как чудесно живется на Антильских островах. После этого им трудно отказать. Все и повелись, кроме Томасиньо. Верно, Томасиньо? – ответил один из мужчин.

Томасиньо был еще юным – должно быть, ему не исполнилось и двадцати. Его болезненное лицо было гладко выбрито, а кожа цветом напоминала солому. Мауро не мог ничего о нем вспомнить.

– Томасиньо боится волн, поэтому в лодку ни за что не сядет, – усмехнулся другой мужчина.

– Я не сяду в лодку, потому что все, что рассказывают вербовщики, – ложь. Эта компания, «Ромасанта», переправляет людей на Кубу, но там они не получают ничего из обещанного.

– Тебе-то откуда знать? Ты за всю жизнь и на пять шагов от деревни не отошел.

– Не будь трусом, Томасиньо, – засмеялся другой мужчина. – Вербовщики пробудут в порту Ла-Корунья до начала декабря. Отправляйся на Антильские острова, а когда вернешься, твои родители смогут больше не работать.

Томасиньо встал, взял свой стакан орухо и отсел в дальний угол. Мауро промолчал, хотя ему не понравилось, как обошлись с юношей.

Мауро не мог разобраться в своих чувствах. Возможно, он испытывал разочарование от того, что не осмелился открыто противостоять Маругану. С тех пор как Мауро сходил к землевладельцу, он пытался убедить жителей объединиться и оказать сопротивление. Он был убежден, что тогда у Маругана не останется иного выбора, кроме как согласиться на переговоры и отказаться от произвола. Да, он сможет обойтись без одного работника – Мауро помнил, как легко Маруган застрелил корову, – но не без всех же. Однако люди боялись, и с кем бы Мауро ни разговаривал, все отказывались – не только противостоять Маругану, но даже говорить об этом. Да что там – даже собственный отец умолял его прекратить баламутить людей. В Суточао пустил корни страх, передаваемый из поколения в поколение. Хозяева деревни стали для остальных какими-то сверхлюдьми, местными божками, чьего гнева любой старался избежать.

Но в то же время люди осознавали свою трусость и вымещали гнев на самом беззащитном.

– А расскажи-ка Москейре, как ты повстречался со Святой Компанией.

Все засмеялись, а Томасиньо мрачно осушил свой стакан. Перемежая рассказ шутками, Мауро поведали о Святой Компании – шествии мертвых душ, что скитаются по галисийским землям в поисках тех, кто вскоре должен к ним присоединиться. Томасиньо был уверен, что скоро умрет и станет бродить по свету вместе со Святой Компанией.

– Мы будем скучать, когда Святая Компания приберет тебя к рукам!

Мауро понимал, что выпил слишком много. Опасаясь, что может не сдержаться, он ушел до того, как вечер закончился дракой. Закутавшись в меховую куртку, спасающую от пронизывающего холода, он направился к своему дому. Мадрид и Леонор казались ему такими далекими, а революция, о которой говорил Прим, – и вовсе чем-то недостижимым. Он прошел мимо кладбища, где центральное место занимал склеп семьи Маруган. Мир мертвых отражал мир живых. Приблизившись к своему дому, Мауро увидел мать: она стояла у забора и разговаривала с двумя гвардейцами. Отец вышел на крыльцо, но гвардейцы, оттолкнув его, зашли в дом. Ксурхо почувствовал, что Мауро где-то рядом, и резким движением велел ему уйти.

Кто мог его выдать? Раз гвардия появилась на пороге его дома, значит, они связали его с «сержантадой». Все знали, что для властей нет ничего важнее, чем поимка мятежников.

Мауро убежал и спрятался в ближайшей дубовой роще. С тяжелым сердцем он мысленно прощался с родной землей, с дорогами, в пыли которых так любил играть в детстве, с домом и родителями. Он знал, на что шел, когда решил присоединиться к Приму, и сам выбрал эту жизнь. Теперь ему суждено оставаться беглецом до тех пор, пока революция не победит и Бурбоны не будут изгнаны из страны.

Ноги сами вывели Мауро к воротам родового имения Маруган. Он прекрасно понимал, кто́ стоял за приходом гвардейцев, но вовсе не это знание побудило