Виват Елисавет! - Анна Христолюбова

Алексей задумался, чувствуя смутное волнение.

— Что ж, — решился он наконец, — давай бумаги! Может, это и впрямь промысел Божий. Спасибо тебе.

— Не за что, — отозвался Розум. — И рад бы тебе по-настоящему помочь, да только что я могу?.. А в столице будешь, в гости заглядывай, крестник, завсегда тебе рад!

* * *

[1] накануне вечером

* * *

— Алёшка! Господи, счастье какое! — Филипп тряс его уже минут десять, не выпуская из объятий: обнимал, тормошил, поворачивал, рассматривая с разных сторон, точно Алексей был диковиной заморской. В глазах стояли слёзы, которых князь совершенно не смущался.

— Да погоди ты меня трясти, всю душу вытряс, — рассмеялся Алексей.

Неистовая, безудержная радость Филиппа отчего-то смущала его.

— Лиза где? Расскажи, как вы тут? Здоровы? Всё ладно?

— Лиза в церкви вместе с Элен. Скоро вернутся. Элен теперь всё время с ней… — Филипп отчего-то замялся, бросив на Алексея быстрый странный взгляд.

У того похолодело сердце.

— Случилось чего? Лиза в порядке?

— В порядке. — Филипп улыбнулся. — Она сама тебе расскажет.

Но дожидаться возвращения Лизы Алексей не стал, он не мог больше ждать ни минуты. И как был, бледный от недосыпа, в забрызганном грязью кафтане, отправился в сопровождении Филиппа в церковь, видневшуюся на взгорье.

* * *

Волнуясь так, что зубы норовили пуститься в пляс, Алексей вступил в потемневшее от времени бревенчатое здание. В церкви ветхозаветной завесой висел сумрак: закатное солнце, проникавшее в крошечные слепенькие оконца, света почти не давало. Служба закончилась, свечи догорали, сладко пахло ладаном и воском, перед образами ещё вздрагивали трепетные огоньки лампад.

Он увидел Лизу сразу. Она стояла на коленях возле старинной иконы Богородицы. В беззвучной молитве шевелились бледные губы, и взгляд, обращённый на Пречистую Деву, весь сотканный из упования, переворачивал душу. По щекам текли слёзы — не капали, а струились, будто ручей.

Алексей замер в нескольких шагах от неё, не решаясь окликнуть, но она его не замечала, всем существом погруженная в горячую, истовую молитву.

Элен, стоявшая чуть в стороне, увидела его первой. Она тихо вскрикнула, зажав себе рот рукой, кинулась было к Алексею, но Филипп, вошедший за ним следом, перехватил жену и неслышно увёл прочь.

Алексей глядел на Лизу, на заплаканное лицо, бескровные губы, выбившуюся из-под платка прядь тёмно-русых волос. Его наполняла болезненная, пронзительная нежность, отзывавшаяся в груди острой физической болью.

Лиза молилась долго. Он не слышал, какие слова она находила, чтобы упросить Царицу Небесную защитить и спасти его, но знал, что лишь благодаря этим словам не остался лежать на утоптанном, окровавленном лесном снегу.

Наконец, Лиза трижды перекрестилась, тяжело, с усилием, поднялась, поцеловала икону и повернулась к выходу. В первый момент она, кажется, не поверила своим глазам — замерла на месте, вся подавшись вперёд. А потом издала сдавленный полувсхлип-полустон и бросилась к Алексею. Мгновение, и он уже прижимал её к себе и целовал, целовал, целовал…

* * *

Весь вечер Лиза не то что не отходила от Алексея — не могла даже отпустить его руку. Она была как в тумане, звуки сливались в неопределимый шум, она видела лишь, как шевелятся губы, но слов не различала. Рука, вцепившись в которую она сидела за столом, была якорем, что привязывал её к реальности. Тёплая, крепкая, она держала Лизу, не давая опрокинуться в небытие, подтверждая, что он и в самом деле рядом, не призрак, не фантом, не сон, не плод её надорвавшегося сознания… Время от времени, забывая о находящихся вокруг, она начинала судорожно ощупывать его — плечи, грудь, лицо. Алексей прижимал её к себе, и на некоторое время она затихала, провалившись в близкое к обмороку состояние.

Зачем-то Элен оторвала Лизу от Алексея, проводив на ночь в её комнату. Смешно! Какие уж тут приличия, когда ни одно платье не налезает.

Подождав, пока в доме всё стихнет, Лиза выскользнула из спальни, босиком пробежала по коридору и толкнула дверь в комнату Алексея. Холод пола мгновенно распространился по всему телу, и её заколотила дрожь. Алексей крепко спал, слышалось ровное дыхание, подрагивали губы. Она прилегла рядом.

Мерно отбивали время часы в гостиной, звук у них был дребезжащий, надтреснутый, точно у расстроенного клавесина; вдоль потолка ходили тени. Они, как в детстве, складывались то в диковинных животных, то в рыцарей, закованных в тяжелые латы, то в замки с башнями причудливой формы. Лиза приходила в себя, слушала стук своего сердца, время от времени лёгкими пальцами пробегала то по лицу Алексея, то по волосам, то по шее. Скула была чуть шершавой от проступившей щетины, и это телесное ощущение вновь и вновь помогало ей убедиться в реальности происходящего.

Кажется, она всё же заснула… А пробудившись, увидела голубоватую дымку приближающегося рассвета и склонённое над собой лицо — Алексей, приподнявшись на локте, смотрел на неё, перебирая в пальцах прядь волос.

— Ты мне снишься? — спросил он насмешливо. — Или это предвенчальное искушение?

Лиза залилась краской, точно барышня.

— Мне нужно сказать тебе кое-что…

— Может, разговоры подождут? — Смеющиеся глаза приблизились.

— Нет! — Лиза села на постели. — Ты должен знать…

Улыбка погасла, он молча глядел на Лизу. Ей вдруг сделалось так страшно, что застучали зубы.

— Алёша… — Голос дрогнул. — Я… я ношу дитя.

Она выдохнула это на одном порыве и замерла, глядя на него и боясь шелохнуться.

Кажется, он ничего не понял. На лице отпечатлелось недоумение, а потом глаза расширились, и он порывисто поднялся.

— Ты… что?

— В тягости я… — Лиза отвернулась. — Уж приметно…

Осторожно, будто она вдруг сделалась хрустальной, он коснулся её лица, плеч, рук и, наконец, живота под батистовой длинной рубахой. А потом крепко прижал к себе. Лиза долго не решалась посмотреть ему в лицо, а когда взглянула, увидела, как подозрительно блестят в утреннем сумраке тёмно-синие глаза.

Венчаться было решено на следующий день. Однако местный священник встал насмерть.

— Обручить обручу, а чин венчания после Петрова поста[1], как уставом предписано[2].

Уговоры не помогли, да надо сказать, на оные Алексей был и не мастер. Поп тоже оказался характера не херувимского, ему бы эскадроном командовать, а не проповеди читать…

Видя, как сузились глаза Алексея и как набычилась, наливаясь пурпуром, шея отца Пафнутия в вороте фелони[3], Филипп понял, что сейчас Алёшка наговорит попу дерзостей и положение осложнится во сто крат. Он выгнал нетерпеливого жениха вон и приступил к уговорам сам.

— Невозможно нам шесть седмиц ждать, — увещевал он. — Жених в увольнение на неделю