Виват Елисавет! - Анна Христолюбова

Матвей попытался незаметно прошмыгнуть в свою каморку, но не тут-то было! Василиса, уже изрядно навеселе, тут же возникла в дверях.

— Матвеюшка, — пропела томно, — а у нас гости! Выходи к столу, чай проголодался, соколик мой.

И обхватила за шею. От неё сильно пахло брагой и острым запахом тела.

— Я устал, Василиса Савишна. — Матвей попытался выскользнуть из объятий. — Спать хочу.

Влажные губы, целившие в его, ткнулись в щёку — в последний момент Матвей отвернулся, — и он передёрнулся от отвращения.

— А как же за здоровье матушки государыни не выпить[2]? — Она хитро прищурилась. — Скольких ты, милёшенек, за то кнутом ободрал да в Сибирь отправил? Сотню? Две? То-то же… Сам знаешь, что бывает с теми, кто за матушку нашу не пьёт!

Матвей сжал зубы, чтобы не застонать, по опыту зная, что и глоток спиртного приведёт к тому, что приступ затянется на несколько дней.

— Сейчас спущусь, — процедил он.

Но Василиса не ушла. Воровато оглянувшись, она быстро скользнула в комнатёнку и притворила дверь.

— Афонька-то уж на ногах не стоит. — Быстрые руки сверху вниз расстегнули кафтан и легли ему на бёдра. — Пошто нам с тобою ночи ждать? Нам и теперь не помешает никто… Стосковалася я, Матвеюшка, приголубь меня пожарче!

И потянула его к топчану.

— Приголублю. — Матвей постарался придать голосу развязность. — А коли хочешь, чтобы жарче, так браги неси…

Хозяйка, хихикая, убежала на поварню, а Матвей, сдёрнув с гвоздя епанчу, выскочил за дверь, скатился по лестнице и вывалился на улицу.

Это началось год назад.

Он снимал каморку у купецкой вдовы Василисы Кульковой уже три года, с тех пор как приехал в столицу. Квартирная хозяйка запала на него сразу — глядела с поволокой, угощала, штопала одежду и жалилась на жизнь, в которой некому её, слабую женщину, защитить. У вдовы был полюбовник, Афанасий Харитонович, но тот, со слов купчихи, горазд был водку хлестать да жрать от пуза, на ласку же оказался скуп да маломочен. Была она толстая, рябая, зубы чернила смолой, всегда густо пахла по́том, да и возрастом лет на пятнадцать старше. Словом, вызывала у Матвея только отвращение.

Но однажды он совершил роковую ошибку: поддался на приглашения хозяйки — очень уж упрашивала, — и сел за стол с её гостями. Пить Матвей совсем не умел и старался этого не делать — пьянел мгновенно и до полной отключки мозгов. Прочие же части тела работали при этом исправно. И в тот раз, подняв рюмку за здоровье императрицы — этим тостом начиналось любое застолье, — очнулся он уже утром в постели с Василисой.

С тех пор жизнь превратилась в ад. Василиса старалась напоить его при любом удобном случае, и когда ей это удавалось, он неизменно просыпался в её кровати и потом несколько дней мучился от острого отвращения к себе. Аппетиты купчихи между тем росли, попытки напоить жильца делались все чаще, однако так рьяно, как нынче, хозяйка его ещё не обхаживала.

Надо съезжать на другую квартиру. Да вот только куда? Где ещё он найдёт жильё за такую цену — денег Василиса брала с него мало, понимала, зараза, чем удержать…

Перед глазами заметались оранжевые зарницы — признак того, что приступ уже совсем близко. Матвей ускорил шаг. Однако дойти не успел. Правую сторону головы пронзило резкой болью. Тусклый свет масляных фонарей сделался вдруг раздражающе-ярким и отдался мучительной пульсацией в виске, заставив со стоном прикрыть глаза.

Матвей знал по опыту, что теперь голова уже не успокоится, покуда не отболит своё, положенное. Если повезёт, это продлится часов двенадцать, если нет — дня три-четыре. Главное — добрести до места, где можно сесть, прислонив к чему-нибудь словно стиснутую инквизиторским обручем голову, и переждать, перетерпеть, перемучиться, не шевелясь и не разговаривая.

Сквозь густевший с каждым шагом туман в глазах он почти не различал дорогу и даже не удивился, обнаружив себя стоящим возле родной конторы, откуда ушёл пару часов назад.

Стараясь шевелить верхней частью туловища как можно меньше, Матвей открыл дверь и вошёл внутрь. Из расспросной каморы, находившейся в подвале, слышались голоса, но наверху, в присутствии, никого не оказалось. Он ощупью прошёл кабинет насквозь, прикрыл дверь в подвал и протиснулся в находившуюся рядом крохотную каморку, где Фёдор Пушников, штатный палач, хранил свои приспособы. Застонав одновременно от боли и облегчения, Матвей опустился в темноте на лавку, прижался затылком к стене, запрокинул голову и, приоткрыв рот, смежил веки.

Всё. Можно отдаться боли. В такие моменты ему казалось, что он находится посреди штормового океана на утлой лодчонке. Бесполезно грести, ставить парус, хвататься за руль. Можно только ждать и молиться, чтобы шторм прекратился и не потопил лодку. Иногда, когда приступы случались особенно злыми, он малодушно думал, что пойти на дно, захлебнувшись этой нестерпимой отупляющей мукой, было бы, пожалуй, и неплохо.

Время в такие часы делалось каучуковым и тянулось нескончаемо. Каждый выстраданный час становился равным целым суткам лёгкой и счастливой жизни, в которой можно было есть, спать, поворачивать голову, разговаривать и даже смеяться… Ничего… Ему не впервой… Когда-нибудь это закончится, нужно просто перетерпеть.

Ухо уловило голоса — видно кто-то вошёл в кабинет с улицы.

— У меня дело чрезвычайной важности, сударь! — По голосу Матвею представился дворянин, важный и в то же время испуганный, но старательно сей испуг скрывающий.

— У нас все дела чрезвычайной важности. С прочими к нам не ходят, — равнодушно отозвался Игнатий Чихачов. — Садитесь, сударь. Вон туда, на лавку. И что у вас за важность такая, что к нам пожаловать отважились?

— Я встретил нынче человека, который был убит больше года назад…

Чихачов непочтительно перебил:

— Э-э-э, сударь, это не к нам. Призраками не занимаемся. К попам ступайте.

Отчего-то Матвею показалось, что посетитель Игнатию крайне неприятен. А впрочем, боль иногда пробуждала странные фантазии.

Собеседник Чихачова, кажется, обиделся.

— При чём тут попы? Он живёхонький! Этот человек год назад скрылся от следствия. Он и его отец были замешаны в заговоре против государыни. Его фамилия Ладыженский.

Матвей приоткрыл глаза. Фамилия отчего-то показалась знакомой, но раскалённая болью голова не в состоянии была ни размышлять, ни вспоминать.

— Вы ошибаетесь, сударь. Дело закрыто за смертью обоих подозреваемых. Фёдор Романович Ладыженский умер год назад во время следствия, а Алексей Фёдорович был найден мёртвым в окрестностях Петербурга прошлой зимой. Я сам присутствовал на опознании. Его признал старый слуга, нянчивший Ладыженского в детстве. Ошибки быть не может.

Незнакомец заговорил с воодушевлением.