Виват Елисавет! - Анна Христолюбова

— Это правда? Её сиятельство так больна? И никакой надежды на исцеление нет?

— Нет. Болезнь сия неизлечима. Ваша тётка действительно умирает…

— Что?! — Владимир в изумлении взглянул на профессора, полагая, что ослышался.

— Вы не знали, что Евдокия Фёдоровна Тормасова, в девичестве носившая фамилию Коковцова — родная сестра вашей матери?

Владимир, побледнев, вскочил на ноги.

— Что вы такое говорите… — забормотал он потрясённо. — Но почему? Почему она не сообщила мне об этом? Я полагал, что все родственники матушки умерли. Ни сама она, ни отец никогда не говорили мне о них.

— Ваш отец увёз сестру Евдокии Фёдоровны так же, как князь Порецкий Елену, — профессор устало прикрыл глаза, — и их общение с фамилией Марии Фёдоровны прервалось. Евдокия Фёдоровна многие годы ничего о ней не слыхала. Не знаю, отчего она не рассказала вам о том, возможно, попросту не представилось подходящего случая…

— Я могу её видеть?

— Пойдёмте. Только она, скорее всего, вас не признает.

Они поднялись во второе жильё и вошли в одну из комнат. Шторы были спущены, в помещении висел сумрак, и стоял маслянисто-тяжёлый сладковатый запах.

На кровати лежала женщина, настолько непохожая на властную красавицу Евдокию Фёдоровну, что Владимир не узнал бы её, если б не состоявшийся только что разговор. За четыре с лишним месяца, что прошли с их последней встречи, графиня изменилась неузнаваемо. Она была изможденно худой, даже высохшей, кожа напоминала тончайшую китайскую бумагу, глаза ввалились, губы истрескались. Дышала она с видимым усилием, и при дыхании из лёгких вырывалось натужное сипение.

— Евдокия Фёдоровна, — профессор склонился над постелью, — граф Вяземский пришёл проведать вас и пожелать скорейшего выздоровления.

Тёмные от расширенных зрачков, полные боли глаза, казалось, единственное, что было живым на почерневшем лице, медленно обвели комнату и остановились на Владимире.

— Володя… — Шёпот был так слаб, что ему пришлось наклониться к самой постели. — Здравствуй, мальчик… Как ты похож на Машу…

Владимир почувствовал, как глаза наполняют слёзы.

— Здравствуйте, тётушка. — Он с трудом сглотнул образовавшийся в горле ком.

— Как хорошо, что ты пришёл… Я так рада тебя видеть… — Она закрыла глаза, видно, эти две фразы забрали все её силы. — Ты передай моим девочкам, что я любила их и желала добра. — Из-под прикрытых век заблестели слёзы. — Мне уж не увидеть их, а ты передай… И прости меня… за Соню… Тебе я тоже желала добра…

* * *

Алексея Владимир нашёл в казармах Преображенского полка. Он кратко рассказал обо всём, что узнал от профессора и видел сам.

— Я бы съездил к Филиппу и без тебя, — закончил он рассказ, — но, боюсь, стану слишком долго искать поместье, я же там никогда не был, а дорога́ каждая минута.

— Конечно. Я отправлюсь нынче же. Только ротного извещу. Ты едешь со мной?

Владимир кивнул.

Через два часа они покинули Петербург и отправились в Тверскую губернию. Ехали так быстро, как только позволяли дороги. Прерываясь лишь на несколько часов сна, всё оставшееся время проводили в седле.

Через двое суток, вымотанные до предела, они въехали в тверское поместье князя Порецкого. Всю дорогу Алексей терзался вопросом — рассказывать ли Лизе о состоянии графини, но принять решение так и не смог.

К дому князя они подъехали ближе к вечеру, когда светлые летние сумерки ещё только-только засерели между деревьев, расчерчивая поперёк дороги длинные тени и сглаживая контуры предметов.

Лиза и Элен сидели в саду за вышиванием. Заслышав стук копыт, обе тревожно вскинулись. Когда Лиза узнала в одном из серых от усталости и дорожной пыли всадников мужа, лицо её, одутловатое и подурневшее, будто солнцем осветилось. Выглядела она неважно, большие глаза словно спрятались в болезненной припухлости щёк, кожа покрылась тёмными неровными пятнами. Странным образом её дурнота вызвала у Алексея острый, почти болезненный приступ нежности.

Соскочив с коня, он подхватил Лизу на руки, прижимая осторожно, словно фарфоровую статуэтку. Бережно дотрагиваясь до округлившегося под широким деревенским сарафаном живота, он всё терзался своим мучительным вопросом. И, в конце концов, решил поговорить сперва с Элен.

Филиппа дома не оказалось, вместе с управляющим он отправился осматривать лес, который тот предлагал купить, и должен был вернуться лишь на следующий день.

Женщины захлопотали по хозяйству, и Алексей отметил, что Элен старалась по возможности оградить сестру от любых трудов. После скромного ужина с простой крестьянской снедью, улучив минуту, он шепнул свояченице, что хочет поговорить с ней без Лизиного присутствия.

Возможность к тому явилась лишь поздно ночью, когда Лиза, весь вечер не отходившая от мужа, наконец, заснула. Осторожно высвободившись из её сонных объятий, Алексей спустился в гостиную. Элен дожидалась его, сидя возле открытого окна. Лицо её показалось Алексею бледным и напряжённым.

— Что стряслось, Алёша? Владимир ничего не объясняет, говорит, ты всё расскажешь.

— Где он? — Алексей неосознанно пытался оттянуть начало тяжёлого разговора.

— В саду. На звёзды любуется. Ну, что случилось? Не томи…

Алексей вздохнул:

— Пётр Матвеевич Либерцев просил передать, что очень просит вас с Лизой вернуться.

— Зачем? Я не хочу туда возвращаться, а Лизе в её состоянии это и вовсе ни к чему, на что ей лишние волнения?

— Дело в том, — Алексей помедлил, подбирая слова, — что матушка ваша очень нездорова и хочет вас видеть.

Элен внимательно взглянула на него:

— А это не может быть уловкой, чтобы понудить нас приехать?

Алексей покачал головой:

— Ты зря подозреваешь Петра Матвеевича в подобной низости. Он на этакое неспособен. К сожалению, Евдокия Фёдоровна вправду очень больна. Настолько, что профессор опасается, успеете ли вы проститься с ней.

Элен порывисто поднялась.

— Она… умирает?

— Да.

— И нет никакой надежды на исцеление?

— Разве лишь чудо Господне.

— Мы выедем завтра же, как только возвратится Филипп. — Голос её дрогнул.

— Говорить ли мне Лизе об этом? Как её состояние? Она в силах выдержать путешествие по разбитым ухабистым дорогам?

— Лиза слаба. — Элен длинно вздохнула. — Она дурно чувствует себя последние недели, и я ужасно боюсь за неё. Меньше чем через два месяца ей приспеет пора рожать, а тут, кроме повивальной бабки-крестьянки, что живёт в десяти верстах от поместья, нет никого, кто смог бы помочь. Если бы мы вернулись домой, за ней бы приглядел Пётр Матвеич. Но я не представляю, как она вынесет дорогу… — Элен покачала головой. — А если узнает, что матушка умирает… я боюсь за неё, Алёша…

— Что же делать? — Нервничая, Алексей вскочил, наткнулся в темноте на какую-то мебель, кажется, поставец, отозвавшийся жалобным звоном посуды.

Элен задумалась. Она прислонилась к стене, и лицо её таилось в плотной тени, куда