Виват Елисавет! - Анна Христолюбова

Владимир впал в какое-то безразличное оцепенение. Ему казалось, что он видит длинный странный сон, который вот-вот кончится.

Филипп долго уговаривал переехать на время к нему, но Владимир лишь безразлично пожимал плечами — зачем? Какая разница, где он станет сидеть или лежать, глядя в потолок? У них была одна жизнь на двоих, и раз нет больше Сони, значит, не стало и его.

Алексей уехал в столицу, а князь каждый день приезжал в Ожогино. Всякий раз он заставал Владимира или в кабинете, лежащим на диване, или на кладбище, сидящим на земле рядом со свежим могильным холмиком. Видя его, Владимир лишь кивал и отворачивался, не говоря ни слова.

На пятый день вечером, в кабинет, где он лежал в темноте, вошёл слуга.

— Барин, там к вам баба пришла. Брешет, будто дело у ней до вас.

— Какая баба? — От изумления на миг он даже выпал из своего оцепенения.

— Не могу знать, ваше сиятельство… Из деревни. Уж третий день ходит, я ей говорю, барину не до тебя, а она всё требует, чтоб доложил.

— Где она? — Владимир нехотя поднялся.

— Да у крыльца.

Тяжко, точно дряхлый старик, он вышел из комнаты и побрёл в переднюю. На крыльце мялась женщина средних лет в крестьянской одежде.

— Чего тебе нужно? — Владимир скользнул по ней безразличным взглядом.

Баба низко поклонилась:

— Барин, как с младенцем поступить изволите? — Смотрела она с опаской. — Я ему покудова кормилицу сыскала в деревне. Вы его у себя оставите али в сиротский дом сбудете?

Владимир непонимающе уставился на неё:

— Что ты говоришь? Ты кто?

— Ефросинья я, повитуха. Младенец, что у Софьи Гавриловны народился, мальчик… Что с ним делать-то?

— Разве он… жив? — внезапно пересохшими губами прошелестел Владимир. — Он не умер вместе с Соней?

— Господь с вами, барин! — Баба перекрестилась. — Живёхонек. Ладный такой парнишечка, голосистый… Нешто вам не сказывали? Я его к кормилице отрядила на время. Что с ним делать-то?

— Где он?! — Владимир шагнул к бабе так стремительно, что та в ужасе попятилась и втянула голову в плечи.

— Дык сказываю же… В деревне, у кормилицы.

Замерев на мгновение, Владимир бросился в сторону конюшни.

Через два часа он ехал в карете по тёмной дороге, прижимая к себе крошечный сопящий свёрток. Напротив сидела испуганная румяная молодуха, глядевшая на него во все глаза.

Как сильно замёрзшие на морозе руки в тепле, отогреваясь, начинает ломить, так где-то внутри, по-видимому, в душе, оттаивая, всё корчилось от боли. Он не замечал, что вместо дыхания издаёт странные судорожные, всхлипывающие звуки, внимательно и напряжённо разглядывая маленькое личико, будто пытался различить в нём знакомые и такие дорогие черты.

Младенец сладко посапывал у него в руках, смешно морща крохотный носик, когда время от времени на лицо ему падала очередная горячая капля.

Глава 5. Служба

Столица встретила Алексея колокольным звоном и пушечной пальбой. Дома были украшены флагами. Улицы пестрели от нарядно одетых толп народа. На площади возле Летнего дворца на дощатых длинных столах высились туши жареных целиком быков, рядом стояли бочки с вином и пивом. Подгулявший люд заполонил город.

В казармах Преображенского полка царила суматоха.

— Егупов! — окликнул ротный.

— Слушаю, господин капитан! — Алексей вытянулся.

— Воротились? Отлично. Нынче вечером заступаем в караул в Зимнем дворце.

— Слушаюсь!

— Ступайте.

Ротный двинулся прочь, но Алексей окликнул его:

— Господин капитан, что случилось?

— Как? Вы не знаете? В городе празднества. Столица отмечает рождение наследника престола.

* * *

На ночное дежурство рота капитана Михайлова заступила в полночь. По приказу герцога Курляндского караулы в Зимнем дворце были удвоены.

Алексей и ещё трое гвардейцев стояли на часах у дверей покоев герцогини Брауншвейгской. Дежурство длилось до шести утра, когда их должна была сменить следующая четвёрка.

Дворец наполняла тишина. Плотная, почти осязаемая. Редкие свечи в подвесных канделябрах на стенах почти не разгоняли мрак, который отчего-то казался Алексею зловещим. За стенами дворца слышалась отдалённая пушечная пальба, не смолкавшая даже ночью.

Замерев «на караул», Алексей витал в своих невесёлых думах. Тяжёлые события последних недель, кончина тёщи и смерть Сони произвели гнетущее впечатление.

Через месяц с небольшим придёт пора рожать Лизе, и стоило подумать о том, волна ужаса накрывала с головой, и он начинал хватать ртом воздух, точно и впрямь тонул… Он не мог представить себе, что Лизы не станет. И готов был проклинать свою несдержанность, позволившую поддаться страсти, ему казалось, что Господь непременно покарает его за это, отняв Лизу, как прежде отнял ту, другую, наказав за любодейство.

Внезапно вязкая тишина отступила, послышался неясный гомон, в конце коридора замелькали всполохи света, раздались шаги. Гвардейцы подобрались и вытянулись во мраке.

«Государыня», — прошелестело в воздухе, хотя вроде бы никто ничего не говорил.

Через анфиладу комнат в окружении шутов и карлиц, распространявших звон бубенцов, об руку с герцогом Курляндским шла императрица.

Герцог был в парадном кафтане и напудренном парике, словно сей лишь час вернулся с бала, государыня же, напротив, в накинутом поверх исподней рубахи широком длинном неглиже и ночном чепце.

Процессия приблизилась и приостановилась у дверей принцессиных покоев. Бирон распахнул перед Анной высокие створки, Алексей и стоявший по другую сторону входа Никита Зубов отсалютовали оружием.

Императрица, герцог и две придворные дамы вошли внутрь, на сунувшихся было следом карл царица цыкнула:

— Здесь обождите, не ровён час дитятю испужаете. Да не шумите, окаянные! — прикрикнула она.

Через неплотно прикрытую дверь слышался низкий голос императрицы, гудевший в соседнем покое.

— Ну, Аннушка, ну, племянница, разутешила тётку! Дай поцелую, голубка моя! Постарались вы с Антошей на славу! Каков молодец! Будущий император! Ну поди, поди к бабушке!

Го́лоса принцессы слышно за дверью не было, только бас Анны Иоанновны.

— Я тебе, душа моя, подарок припасла. Ну-тко, примерь…

За дверью слышались шорохи, шаги, шуршание платья.

— Хороша! Хороша, любезная! Жаль, Катенька[1] не дожила…

В голосе царицы прозвучали плаксивые нотки, затем она трубно высморкалась.

— Ладно, отдыхай, лапушка. Сил набирайся. А Иванушку я к себе забираю. Пущай бабку тешит, вы, чай, с Антошей себе ещё народите. Дело-то известное!

Она хохотнула, вновь зашуршали юбки, голос приблизился:

— Ну что, Эрнестушка, теперь, я чаю, можно и с Лизеткой решать.

— Решим, матушка, — послышался жёстко выговаривающий звуки мужской голос. — Куда торопиться-то? Праздник у тебя, да и у всей России, к чему его омрачать…

Дверь распахнулась, гвардейцы по обе стороны вытянулись, тараща глаза и почти не дыша, похожие на изваяния. Из комнаты показалась императрица, державшая в руках свёрток в пышных