Виват Елисавет! - Анна Христолюбова

— Я не отпущу вас просто так. Я должна быть благодарным. Вы обмоете ваши раны и выпьете кофе…

Речь её стала почти гладкой, акцент зазвучал мягче, видно, успокоилась.

Сопротивляться Матвей не стал, куда ему спешить? Чем позже явится на квартиру, тем больше надежды, что Василиса уже будет смотреть свои пьяные сны.

Немолодая полная служанка в накрахмаленном чепце и переднике, что открыла им дверь, увидев растрёпанную госпожу без шляпы, в разорванном платье и чужой епанче, разинула рот и вытаращила глаза. Однако та до объяснений с прислугой не снизошла.

Матвей очутился в просторном помещении с широким длинным прилавком вдоль дальней стены и рядами уходящих под потолок полок. На полках громоздились какие-то тюки, в темноте не разглядеть, с чем именно.

«Лавка», — понял Матвей.

За прилавком в углу оказалась ещё одна дверца, именно к ней хозяйка и повлекла своего гостя. Проход вёл в тёмный узкий коридор, куда выходило несколько закрытых дверей, а в самом углу поднималась лестница на второй этаж.

— Идёмте, — велела женщина и бросила через плечо: — Марта, таз, кувшин тёплой воды и ящик с лекарствами. А потом сваришь нам кофе.

В маленькой, кокетливо убранной комнате — не то спальне, не то будуаре: за ширмой прятался альков под пологом в игривых рюшечках, а возле окна помещалось бюро, — она усадила Матвея в кресло и скрылась за дверцей, притаившейся в альковной тени. Должно быть, там была гардеробная.

Когда явилась горничная с тазом и кувшином, незнакомка уже переоблачилась в домашнее платье. По тому, как быстро это было проделано, Матвей понял, что дама вряд ли принадлежит к высшему обществу.

Вдвоём со служанкой они помогли ему умыться, и незнакомка густо смазала губу и скулу над ней какой-то вонючей мазью.

Заметив его гримасу, улыбнулась:

— Да, пахнет противно, зато прекрасно снимает отёк и быстро заживляет. Мой отец был лучшим аптекарем в Магдебурге, я многому у него научилась.

Наконец-то Матвей смог рассмотреть её как следует. Невысокая, пухленькая, не юна — лет тридцати, наверное. Не красотка. Копна рыжих кудрей, голубые глаза, богатое месторождение веснушек и крупный нос. Впрочем, она явно умела улучшать свою внешность при помощи женских штучек и казалась весьма симпатичной. В модах Матвей разбирался не лучше, нежели во французских придворных балетах, однако туалет показался ему роскошным, не хуже тех, что носили знатные дамы.

Внезапно он вспомнил, что не представился, похоже, служба в сыскном ведомстве выдула из него последние крохи былого воспитания. Он смутился.

— Простите, сударыня, я забыл отрекомендоваться. — Встал, поклонился. — Матвей Громов, дворянин.

— Ничего. — Она равнодушно пожала плечами. — Это не страшно. Во-первых, я не придаю значения подобным условностям, а во-вторых, я не благородная дама. Фрау Феерман, — представилась она. — Но вы можете звать меня Маргарета. Да сядьте же! Не торчите, как верстовой столб среди болота!

— Верстовые столбы на болотах не ставят, — улыбнулся Матвей, опускаясь в кресло.

— В России ставят. У вас повсюду болото…

— Вы замечательно говорите по-русски…

— Я несколько лет живу в России. Там… — Она передёрнулась, и Матвей понял, что речь о подворотне, где фрау Феерман едва не стала жертвой насильников. — Я просто позабыла все слова с перепугу.

— Фрау Феерман… — Отчего-то имя показалось знакомым.

— У меня самая лучшая модная лавка в Петербурге, — гордо ответила она. — Самые дорогие ткани, самые модные фасоны. Я одеваю весь ваш большой свет.

Матвей кивнул. Ему было безынтересно, где одевается великосветское общество, про фрау Феерман он слышал явно в какой-то иной связи.

Служанка принесла кофе и что-то сказала, негромко и быстро — Матвей не разобрал. Фрау Феерман нахмурилась и сердито на неё зыркнула, та ретировалась.

— Ваш муж занимается торговлей? — Матвею, в общем-то, было всё равно, чем занимается герр Феерман, но надо же было как-то поддерживать разговор.

— Я вдова. — И, видя, как смутился Матвей, она рассмеялась. — Мой муж сделал лучшее, что только мог — скончался через два года после свадьбы, не успев разориться до конца. Задержись он на этом свете ещё на пару лет, и мне пришлось бы зарабатывать на жизнь гораздо менее приятным и благочестивым способом.

Матвей покраснел. Чёрт возьми! Что за баба! Создаётся впечатление, что ей нравится смущать его. Отчего-то, должно быть, от выпитого кофе, он почувствовал приятную усталость, захотелось откинуться на спинку канапе, прикрыть глаза и погрузиться в блаженную истому. Здесь было спокойно и уютно, как он не чувствовал себя давно — пожалуй, с самого детства.

— А чем занимаетесь вы, Матис? — Она вновь разлила по чашкам кофе.

«Матис — это, должно быть, немецкий вариант Матвея», — догадался тот, но в подробности углубляться не стал:

— Служу младшим служащим в одной из петербургских канцелярий.

— Это какой же класс табели? Четырнадцатый?

— О нет, сударыня. — Матвей усмехнулся. — Этакая малая сошка вовсе чинов не имеет.

— Но вы же дворянин! Отчего прозябаете на столь незавидной службе?

— По нужде, сударыня. Отец мой был шестым ребёнком из хорошей, родовитой семьи. Кабы не указ государя Петра Алексеевича, запретившего делить родовые имения между наследниками, получил бы какие-никакие земли и жил вполне пристойно. А так после смерти деда всё отошло батюшкину старшему брату, моему дядьке. Он человек незлой, но скуповатый. И как родители померли, я и вовсе без средств к пропитанию остался, вот дядька меня и пристроил служить.

— Отчего же не в полк?

Матвей нахмурился. Рассказывать было стыдно, но в то же время говорилось с ней так легко, словно они были знакомы долгие годы…

— Я урод. Мне в полку не выжить.

Она с удивлением скользнула взглядом по широким плечам, сильным рукам и длинным ногам… Матвея этот осмотр позабавил и отчего-то взбудоражил. Он пояснил:

— С пяти лет головой маюсь. Сызмальства припадки были — замертво падал. Нынче в беспамятство не впадаю, но раз в два-три месяца в голове такая ломота, не то что воевать или маневрировать, даже есть и разговаривать не могу… Иной, по три дня не человек… Какая уж тут служба…

— Гемикрания[4]… — Фрау Феерман покачала головой. — К сожалению, болезнь эта не лечится. Бедный мальчик.

Она перегнулась через столик, чуть задев грудью кофейник, и легко погладила его по волосам.

Матвей замер не дыша. Касание было мимолётным, ласковым и, скорее, дружеским, нежели прелюдией к амурным утехам. Он зажмурился — так хотелось снова почувствовать это забытое, словно вернувшееся из далёкого детства, ощущение.

Кажется, она поняла — в глубине голубых глаз мелькнула тень сострадания. И вновь вместо стыда Матвей испытал непривычное, уютное спокойствие.

— Где же вы живёте?

— На квартире.