Виват Елисавет! - Анна Христолюбова

— А что ребёнок? Тоже умер?

— Жив мальчишечка. Граф его к себе забрал, говорят, нянек приставил, барчонком растит.

Манефа ушла, а Лиза всё сидела, будто в столбняке. Вернулась Элен с огромным пуховым платком, заботливо укутала её.

— Что с тобой? — Элен заметила её состояние не сразу.

— Ты знала, что Соня умерла?

Элен взглянула испуганно и быстро отвела глаза.

— Знала. Я на похоронах была.

— Отчего мне не рассказали?!

— Расстраивать не хотели. Мы боимся за тебя… — Элен обняла Лизу за плечи, но та вывернулась из объятий и поднялась.

— Почему вы всё время решаете за меня, что мне надобно знать, а чего нет?! — закричала она. — Что ещё вы от меня таите? Я Алёшу два месяца не видела. Может, с ним тоже что-нибудь стряслось, а вы не говорите?!

Она вдруг охнула, согнулась и ухватилась руками за живот. Сильная, резкая боль словно скрутила всю нижнюю часть тела.

— Что такое, Лиза?! — Элен подхватила её под руку.

— Больно… — прошептала Лиза, чувствуя, как мелкие капельки пота выступили на лбу. — Там…

— Идём. — Элен обняла её за талию. — Потихонечку… Малыми шажочками…

Лиза, постояв, сделала несколько шагов. Боль отпустила так же внезапно, как и прихватила. Но не успели они дойти до крыльца, как боль накатила снова. От неё перехватило дух и потемнело в глазах.

— Елечка… — прошептала Лиза, хватая ртом воздух, — а если я тоже? Как Соня… За грехи…

* * *

Пробуждение в чужой постели всегда приносило Матвею мучения. Обнаружив себя рядом с Василисой, он испытывал чувство острого омерзения и к себе, и к отвратительной жирной бабе, лежащей рядом. Порой впечатление было таким острым, что он с трудом сдерживал рвоту.

Иначе оказалось сегодня. Проснувшись по многолетней привычке на рассвете, он рассматривал в серебристом утреннем сумраке спавшую рядом женщину. Ничего отвратительного ни в ней, ни в том, что между ними произошло, не было. А было хорошо и спокойно, и сердце Матвея вдруг затопила пронзительная благодарность.

Несмотря на совершенную неискушённость, даром, что детина двадцатитрёхлетний, Матвей понимал, что любви к фрау Феерман не испытывает. Он вообще не знал этого чувства применительно к женщинам.

Лишь однажды, четыре года назад, его посетило нечто похожее на влюблённость. Тогда, вскоре после смерти отца, дядька Афанасий повёз Матвея в гости к своей двоюродной сестре. Видно, надеялся пробудить в родственнице участие к его судьбе.

Не пробудил. Дама была холодна и через пару дней фактически выставила обоих вон. Но за эти два дня Матвей успел влюбиться в её дочь, свою троюродную сестру. В этом чувстве, что он хранил в душе, как иные хранят засушенные розы между страницами любимых книг, было больше романтических мечтаний, чем действительных воспоминаний о строгой большеглазой барышне, с которой тогда познакомился. Но всё же от воспоминаний о ней всякий раз сладко сжималось в груди.

Фрау Феерман завозилась, открыла глаза и по-кошачьи потянулась.

— Давно не спишь?

— Доброе утро, фрау Феерман…

— О боже… — Она закатила глаза. — Маргарета! «Фрау Феерман» я буду, когда сюда войдёт фрау Шефер — моя соседка и главная здешняя сплетница.

Она откинула край перины и легко вскочила, нисколько не смущаясь наготой. Поймав его взгляд, расхохоталась.

— Матис, у тебя вид монашки, увидевшей беса-искусителя.

У Матвея запылали уши.

Накинув на плечи атласный шлафрок, она схватила со столика колокольчик и позвонила. Дверь открылась почти сразу и вошла давешняя служанка, кажется, она подслушивала в коридоре. Матвей невольно натянул перину до подбородка.

— Подай топфен, маковый пирог и кофе, — велела Маргарета, будто никакого Матвея рядом не было.

Горничная выслушала с постным видом и удалилась, бросив напоследок неодобрительный взгляд в сторону полускрытого ширмой алькова.

— Кажется, я ей не нравлюсь… — пробормотал Матвей, поспешно одеваясь.

— Разумеется, — фыркнула Маргарета. Она сидела возле зеркала, быстро и ловко укладывала волосы в затейливую причёску. — Её приставил ко мне Карл Бирон, мой официальный амант[1]. И Марта почитает себя обязанной блюсти его авантаж.

Ну конечно! Вот откуда ему известна её фамилия. Фрау Феерман — метресса старшего брата Курляндского герцога.

— У вас… то есть у тебя не будет неприятностей? Из-за меня…

— Думаю, нет. Карл не ревнив. Любовница ему вообще не нужна. Такая натура. Ему бы на коня и с саблей в бой. А женщины… Если только в качестве военного трофея в захваченном городе, в дыму, в пыли и хорошо бы, не слезая с лошади. Он бывает у меня раз в месяц, и мне всякий раз приходится ему объяснять, что он не крепость штурмует.

Матвей сидел, не зная, куда девать глаза. Он и не подозревал, что о таких вещах можно говорить, да не в мужской компании, а с дамой.

— Я тебя шокировала? — Она усмехнулась. — Сколько тебе лет?

— Двадцать пять, — соврал Матвей и снова зарделся, будто поповна на смотринах.

— Только не говори, что мне выпала честь похитить твою невинность…

Матвей рассмеялся и, сам себе дивясь, вдруг рассказал ей про Василису. Выслушав, Маргарета покачала головой:

— Беги от этой бабы, покуда она из тебя ярыжку[2] не сделала.

Матвей вздохнул.

— Рад бы, да только куда? Где ещё я смогу снять угол за такие деньги? А если дороже, с голоду околею. У меня жалование сорок рублей в год. Василисе я алтын[3] в неделю плачу, и до службы мне десять минут ходу, а прочие за месяц меньше полтины не берут, и это в слободах, откуда пешком больше часа добираться.

Маргарета задумалась.

— У меня со двора есть флигелёк, в нём прежде дворник жил, покуда нынешней весной по пьянке в канале не утоп. Если хочешь, можешь поселиться там. Платить будешь гривенник в месяц, но тебе придётся помогать мне по хозяйству — где снег почистить, где починить чего-нибудь. Мужские руки часто нужны бывают. Прочие же услуги, — она усмехнулась, — по обоюдному желанию.

* * *

[1] любовник

[2] пьяницу

[3] три копейки

* * *

Под вечер к Алексею подошёл дневальный.

— Господин Егупов, — отрапортовал он, — там вас посыльный дожидается.

Выйдя из казармы, Алексей обнаружил во дворе едва живого от усталости Данилу с посланием от князя.

«Началось. Если можешь, приезжай» — было написано в письме.

И сердце у Алексея ухнуло вниз.

Выпросив у ротного увольнение на три дня, Алексей помчался в Торосово.

Он скакал по унылому осеннему лесу, отчего-то в этот год растерявшему почти всю свою листву уже к середине сентября и оттого глядевшему особенно тоскливо, и испытывал странное déjà vu.

Всё это уже было год назад: он тоже нёсся по зимней дороге мимо