Виват Елисавет! - Анна Христолюбова

Толпа скоморохов и карлиц, рассевшаяся вдоль стен коридора в ожидании хозяйки, завозилась, загомонила, заверещала визгливыми голосами.

— Цыц, треклятые! Дитятко всполошите! — рыкнула Анна, и младенец в её руках и впрямь зашёлся испуганным плачем.

— Ну не плачь, мой прянишный, а какую бабушка тебе гремушку припасла… с бубенцами! — удаляясь по коридору, басила царица.

Минута, две — и всё стихло. Из углов вновь подступил мрак, который, казалось, шевелился в колеблющемся пламени свечей.

Алексей, в тревоге глядевший в сторону, куда прошествовала свита императрицы, повернул голову и встретился с внимательным взглядом Петра Грюнштейна, стоявшего напротив. В тёмных глазах Петра Алексею вдруг померещилось странное выражение…

* * *

[1] Имеется в виду Екатерина Ивановна, герцогиня Мекленбургская — родная сестра Анны Иоанновны и мать Анны Леопольдовны, принцессы Мекленбургской.

* * *

Сразу же, сменившись с караула, Алексей бросился к Лестоку. Тот выслушал, мрачный, как руины склепа, и махнул рукой:

— Шетарди разочарован нерешительностью и легкомыслием Её Высочества. Его пренебрежение к ней столь явно, что и Нолькен стал гораздо холоднее. Похоже, Франция передумала поддерживать Елизавету, видимо, кардинал де Флёри[2] не верит в то, что она способна взять власть. А я… без Шетарди что я могу?

И он горестно вздохнул. Лесток в последнее время был мрачен и холоден с Алексеем, поручений не давал, а если тот пытался проявить инициативу, неизменно укорачивал:

— Когда вы мне понадобитесь, сударь, я беспременно разыщу вас.

Француз явно разочаровался в нём после неудачи с письмом для маркиза.

* * *

[2] Андре-Эркюль де Флёри — кардинал, архиепископ Экса, французский государственный деятель. Воспитатель короля Людовика XV, глава его правительства с 1726 по 1743 гг.

С того дежурства Грюнштейн стал настойчиво искать общества Алексея. И как-то словно само собой получалось, что и в караулах они неизменно оказывались вместе. Алексей нередко ловил на себе задумчивый взгляд темно-карих глаз, и всё чудилось, будто Грюнштейн, глядя на него, решает некую задачу.

Грюнштейн был выкрестом[3], но это не мешало ему пользоваться если уж не любовью, то, во всяком случае, уважением однополчан. Отчего-то вид этого человека вызывал смутную беспричинную тревогу; некая мысль, неосознанная, но назойливая, как овод, вилась вокруг, и Алексей всё никак не мог ухватить ее за хвост.

Как-то раз, когда он в компании сослуживцев возвращался с экзерциций в казармы, его окликнул знакомый голос:

— Здоро́во, крестник!

Алексей оглянулся и тут же очутился в объятиях Розума.

— Здравствуй, Алексей Григорьевич! — улыбнулся он казаку.

— Как жив? Пойдём, выпьем чего-нибудь да погуторим. — И Розум увлёк его за собой.

На ходу Алексей наткнулся на задумчивый взгляд Грюнштейна.

— Ну, как тебе служится? — спрашивал казак, когда они сидели в кабаке. — Всё покойно?

Алексей понял вопрос.

— Спокойно, — кивнул он.

— Ну и слава богу… упокой, Господи, душу раба его Павла. — Он перекрестился. — А невеста как?

— Жена. — Алексей улыбнулся. — Ребёнка ждёт. Уж скоро совсем.

— Да ты что?! — Розум радостно хлопнул его по плечу. — Вот это новость! Ну поздравляю, крестник!

— Не надо. Не поздравляй… — Алексей поёжился. — Потом поздравишь. Что-то суеверен я стал…

— А это зря. — Казак покачал головой. — Лучше в церкву сходи, помолись, коли душа мятётся…

— А у вас как? — переменил тему Алексей.

— А у нас всё по-старому. — Розум тяжко вздохнул. — Любушка моя из дворца почти не выезжает. Ко двору не зовут, государыня про неё будто вовсе забыла. Аудиенции, дабы принести поздравления по случаю рождения наследника, больше недели нижайше испрашивала…

Алексей пересказал Розуму обрывок разговора, что слышал во время дежурства, и тот помрачнел ещё больше.

— Ну что ж они её в покое-то никак не оставят?! Вот уж у них и наследник теперь есть. Чего боятся? Не надобно ей короны! Всё послы эти воду мутят… Ох, горюшко… А ты заходи к нам, как время свободное станется, рад буду.

Вечером в трапезной Грюнштейн подсел к Алексею.

— Ты дружен с Разумовским? — спросил он тихо.

— С Алексеем Григорьевичем? — Алексей даже не сразу понял, про кого спрашивает Пётр. — Думается, дружен — слишком сильно сказано. Обязан я ему очень.

— И в Смольном дворце бываешь?

— Ни разу не был. Говорю ж, мы не столь коротки, чтоб друг к другу в гости ходить.

— Слушай, познакомь меня с ним!

— Вряд ли это будет удобно, к тому же за три месяца, что я в полку, мы встретились в первый раз.

— Жаль. — Грюнштейн вздохнул. — Давно хочу с ним знакомство свести.

— Зачем? — удивился Алексей.

— Жажду быть представленным цесаревне. Сказывают, она гвардейцев любит.

Алексей пожал плечами и взялся за ложку. Фраза сержанта прозвучала как-то двусмысленно, он не любил подобных разговоров.

* * *

[3] Выкрест — крещеный еврей.

* * *

Владимир сидел, прислонившись виском к гладко оструганному брусу, вдыхал острый смолистый дух свежей древесины. Неяркие осенние лучи, стекавшие с верхушки креста по его стволу, нагревали дерево, делая тёплым, словно бы живым.

Над самой головой тревожно шелестела чуть привядшими листьями молодая берёзка. Порывы ветра, изредка проносившиеся между деревьев и крестов, гнули ветви к земле, и она невесомо касалась головы. Точно по волосам гладила. Когда копали могилу, часть корней была повреждена, и теперь берёзка грустно роняла едва начавшие желтеть листья. Один, уже совсем жёлтый, но с зелёными прожилками спланировал на безвольно лежавшую на колене руку, и Владимир зажал его в ладони.

Прошло почти три недели. Чёрный холмик свежей земли покрылся редкой зелёной шерстью травинок, подножие креста обвивал тонкий стебель вьюнка-повилики. По вертикальному брусу ползла божья коровка — проползёт немного, остановится, выпустит слюдяные крылышки, разведёт в стороны полы красного в чёрный горох кафтана, но отчего-то не улетает, помедлит чуть, уберёт прозрачный шлейф и дальше ползёт. Он следил за ней взглядом.

Мысли были рваные, короткие, да и не мысли вовсе, а словно проговаривал кто в голове, всё, что попадалось глазу.

Чуть в стороне лежали кованые чугунные вензеля из переплетённых причудливо прутьев — кузнец Лука выковал ажурную ограду. Завтра установят её вкруг могилы, и он уж не сможет больше сидеть вот так, обняв тёплый ствол надгробного креста.

Сзади послышался шорох приближающихся шагов. Снова Филипп пришёл утешать. Ну что за глупость, отчего бы им всем не оставить его в покое. Владимир закрыл глаза, чувствуя на щеке тепло солнечного луча, пробившегося сквозь густую листву стоявших вокруг усыпальницы дубов.

Шаги остановились совсем рядом. Сейчас опять начнёт говорить про время, которое лечит… Что за глупость… Лечить можно того, кто болен, того, кто мёртв, вылечить нельзя…

— Что, сиятельство, доволен, чай? — раздался над головой