Измена. Шипы - Елена Валерьева

Я это видел. Готовила, хотя её мутило от запахов. Искала кроватку в интернете. Говорила о ребёнке. Спрашивала, какие обои лучше в уголок для малыша, хотя уголком была половина комнаты. Пыталась строить из будущего хоть какую-то мебель.

А я всё время жил как человек, которого выдернули из контекста. Здесь даже тишина была другой. У Веры тишины вообще не существовало. Там всегда кто-то хлопал дверью, требовал хлеба, искал носки, спорил, смеялся, ругался на Арчи, ронял ложку, включал воду, забывал выключить свет. Жизнь орала на всех частотах. А здесь каждое движение было слышно.

Я начал задерживаться на работе по-настоящему.

Ирония, которую оценил бы только очень злой бог: раньше врал, что задерживаюсь на работе, чтобы ехать к любовнице. Теперь правда задерживался на работе, чтобы не ехать домой к женщине, ради которой разрушил семью.

Через неделю после того вечера я забирал Глеба на прогулку.

Вера открыла дверь молча. Не впустила. Просто вывела сына в куртке и шапке, хотя на улице было уже тепло. Видимо, с детьми ей думалось легче в ритуалах: надеть, застегнуть, проверить, не забыл ли салфетки.

— Привет, папа! — Глеб повис у меня на шее так резко, что я чуть не пошатнулся.

И сердце, сволочь, сжалось.

— Привет, герой.

Он пах домом. Соком. Пластилином. Детским шампунем. Моим сыном.

— А мы куда? — спросил он сразу.

— В парк. Мороженое. Машинки. Как договорились.

— И на качели!

— И на качели.

Он засмеялся. А я поднял глаза на Веру.

Она стояла на крыльце в домашней кофте, без косметики, бледная, но собранная. Глаза сухие. От этой сухости мне было хуже, чем если бы она кричала.

— Во сколько вернёшь? — спросила она.

— Часа через три.

— Через три с половиной у него сироп.

— Я помню.

— Нет, — сказала она ровно. — Ты не помнишь. Ты всё время путал дозировку. Поэтому записала на листке, он в кармане куртки.

Я почувствовал, как краснею.

Потому что правда.

Потому что именно из таких мелочей и состоит мужское поражение: ты даже сироп ребёнку без подсказки даёшь не тот, а всё ещё думаешь, что в случае чего сможешь «нормально участвовать».

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. Это для Глеба, не для тебя.

Матвей не вышел.

Я видел его силуэт в окне на втором этаже. Стоял и смотрел. Не прятался даже.

— Матвей дома? — спросил я.

— Вижу, сам догадался.

— Я могу…

— Нет.

Одно слово. Как дверь по пальцам.

Я кивнул.

Глупо было надеяться, что всё так быстро наладится.

В парке Глеб ел мороженое, болтал без умолку, то и дело спрашивал, почему я больше не живу дома. Я отвечал как мог. Коряво. Уклончиво. Лживо, наверное, но не тем видом лжи, который делается ради выгоды, а тем, который взрослые называют «бережём психику ребёнка», хотя на самом деле просто не могут выговорить свою подлость детскими словами.

— Пап, а ты маму больше не любишь? — спросил он, пока мы сидели у песочницы.

Я замер.

Рядом две девочки делили совок. На дорожке кто-то катил самокат. Мир, как всегда, не собирался замирать ради одного идиота, который не знает, как ответить сыну.

— Люблю, — сказал я после паузы.

Глеб наморщил лоб.

— Тогда почему ушёл?

Вот и всё.

Всё, что не смогла до конца сформулировать Вера, всё, что молчаливо выжигал во мне Матвей, всё, что истерично выплёскивала Лиза, — всё это уместилось в детский вопрос из пяти слов.

Если любишь — почему ушёл?

Взрослые строят сложные конструкции: кризис, запутался, чувства, обстоятельства, ответственность, не справился. А дети выдирают из всего этого один голый нерв.

— Потому что я сделал ошибку, — сказал я.

— Большую?

— Очень.

Он подумал.

— Как когда я планшет в воду уронил?

Я почти улыбнулся.

— Хуже.

— Сильно хуже?

— Сильно.

Он поковырял палкой землю у кроссовка.

— А исправить можно?

Я посмотрел на сына и понял, что вот тут уже никакая взрослая дипломатия не поможет.

— Не знаю, — ответил я честно.

Он кивнул. И больше не спрашивал.

Когда я привёз его обратно, Вера встретила нас на веранде. Глеб сразу побежал показывать ей игрушечную машинку, которую я купил. Она присела перед ним, выслушала, погладила по волосам. А я стоял рядом и чувствовал себя лишним предметом у чужой двери.

— Он устал, — сказал я.

— Вижу.

— Сироп в восемь, как ты сказала.

Она кивнула.

— Хорошо.

Глеб обнял меня на прощание. Потом вдруг спросил:

— Пап, а когда ты обратно домой?

Я застыл.

Вера тоже.

— Не знаю, сынок, — ответил я наконец.

— А если ты не знаешь, то откуда мама знает?

Вера медленно поднялась.

— Глеб, иди руки мыть, — сказала она мягко, но так, что стало ясно: тему закрываем.

Когда он убежал, мы остались вдвоём.

Я хотел сказать что-нибудь человеческое. Нормальное. Не про документы, не про время возвращения, не про лекарства.

Например: «Ты держишься?»

Или: «Прости».

Или: «Я не хотел, чтобы тебе было так больно».

Но все эти фразы вдруг показались настолько ничтожными, что я промолчал.

Она смотрела на меня устало. Без ненависти даже уже. И это было страшнее.

— Ты похудел, — сказала она вдруг.

Я моргнул.

— Что?

— Похудел, говорю. Скулы торчат. Лиза не кормит?

Я почувствовал укол злости.

— Не надо.

— А что? Ты же просил нормально разговаривать.

— Я не просил издеваться.

Она усмехнулась. Почти весело. Почти неузнаваемо.

— Издеваться? Андрей, милый, издевательство — это когда женщина случайно узнаёт от беременной девицы у себя на веранде, что её муж будет папой ещё раз. А это так. Наблюдение.

Я сжал зубы.

— Можно без неё?

— Без кого?

— Без Лизы в каждом разговоре.

— Правда? — Она наклонила голову. — А что так? Тебе неприятно, что у твоих решений теперь есть имя?

Мне захотелось шагнуть к ней, взять за плечи, встряхнуть, заставить прекратить этот холодный, точный, почти спокойный тон. Потому что он резал хуже истерики.

Но я только выдохнул.

— Я пришёл не ругаться.

— А зачем?

Вопрос прозвучал просто. Но я не смог ответить.

Потому что формально — за ребёнком. А если честно? Чтобы ещё раз постоять у своего дома. Увидеть её. Поймать хотя бы отзвук старой жизни, в которой всё ещё было понятно.

— Ясно, — сказала Вера, не дождавшись.

Она развернулась, но я вдруг выговорил прежде, чем успел остановиться:

— Мне плохо.

Она замерла спиной ко мне.

Молчание длилось всего секунду, но в ней успела уместиться целая моя надежда на жалость. На ту самую женскую мягкость, которой я пользовался много лет, иногда даже не замечая этого. Сказать: «Мне плохо» — почти автоматическая мужская кнопка. Как будто если