Измена. Шипы - Елена Валерьева

— Папа звонил, — сказал как бы между прочим.

— И?

— Спрашивал, как я.

— А ты?

— Сказал: «Нормально, если не считать того, что ты идиот».

Я уставилась на него.

— Матвей!

Он пожал плечами, но в глазах мелькнуло удовлетворение.

— Что? Я был вежлив.

— Это не вежливо.

— Зато честно.

Я хотела отругать. Правда. Надо было. Но сил на педагогически правильную реакцию не нашлось.

— Он всё равно твой отец.

— К сожалению.

И ушёл наверх, оставив меня на кухне с ощущением, что дети взрослеют иногда не годами, а одним чужим предательством.

Ночью я снова вышла к кусту.

Фонарик с веранды мягко освещал палисадник. Почва тёмная, влажная. Листьев ещё нет, только почки. Но живые. Упрямые.

Я стояла и смотрела на них долго.

Потом вдруг поймала себя на мысли, что впервые за эти недели думаю не о том, как выжить, а о том, как жить дальше.

Не с кем.

Не ради кого.

А именно как.

Эта мысль была ещё крошечной, страшной, почти болезненной. Но уже другой. Не про спасение руин. Про строительство.

Я не знала тогда, что вместе с ней во мне зарождается ещё кое-что.

Не просто злость.

Не просто обида.

А очень тихое, очень точное желание однажды заставить его почувствовать то же самое.

Не словами.

Не скандалом.

И нет, я ещё не называла это местью.

Но семя уже легло в землю.

Глава 12 Андрей

На первое судебное заседание мы пришли как чужие люди, которым по ошибке выдали общее прошлое.

В коридоре пахло пылью, бумагой и дешёвым кофе из автомата. Люди сидели на пластиковых стульях, листали документы, разговаривали вполголоса, кто-то ругался в телефон, чей-то ребёнок ел печенье и крошил на пол. Мир разводов, долгов и алиментов — унылый, приземлённый, без музыкального сопровождения.

Вера пришла раньше.

Я увидел её сразу, ещё с лестницы. Тёмное платье, собранные волосы, папка с документами на коленях, лицо спокойное до той степени, которая уже выглядит как форма защиты. Она не поднялась мне навстречу. Не вздрогнула. Только посмотрела — коротко, прямо, будто отмечая: да, явился.

И всё.

Ни одной лишней эмоции.

От этого мне стало хуже, чем если бы она демонстративно отвернулась.

— Привет, — сказал я, подойдя.

— Здравствуй.

Официально. Почти чужим голосом.

Я сел через одно кресло.

— Как дети?

Вопрос прозвучал убого. Я понял это сразу. Как будто других тем у нас больше нет и быть не может. Хотя, наверное, так и было.

— Нормально.

Я чуть не усмехнулся.

Моё же слово. Возвращённое мне, как пустая консервная банка.

— Глеб кашлял вчера? — спросил я.

Она на секунду прикрыла глаза.

— Андрей, давай не будем играть в семейную планёрку перед разводом.

Я замолчал.

В коридоре кто-то громко засмеялся. Потом хлопнула дверь кабинета. Жизнь продолжала быть непристойно обычной.

— Лиза как? — спросила вдруг Вера.

Я повернул голову.

— Что?

— Спрашиваю, как беременная любовь всей твоей внезапной жизни.

— Не надо.

— Что именно? Интересоваться здоровьем будущей матери твоего ребёнка?

В её голосе не было крика. Только тонкая сталь, от которой хотелось или защищаться, или сдаться.

— Это не твоё дело, — сказал я.

Она медленно кивнула.

— Наконец-то мы в чём-то согласны.

Я провёл ладонью по лицу.

— Зачем ты так?

Вопрос слетел раньше, чем я успел его остановить. Глупый, беспомощный. Как будто я правда не понимал, откуда в ней эта холодная злость.

Вера посмотрела на меня почти с изумлением.

— Ты сейчас серьёзно?

Я не ответил.

И в этот момент мне впервые стало по-настоящему ясно, как выглядит мужская слепота со стороны. Ты делаешь что-то чудовищное, потом приходишь с виноватым лицом и внутри всё равно сохраняешь крошечное ожидание, что другая сторона будет страдать красиво, умеренно, не слишком разрушительно для твоей совести.

А она не обязана.

— Я не узнаю тебя, — сказал я тихо.

Её губы дрогнули. Не улыбка. Что-то хуже.

— А я тебя узнала слишком хорошо.

Нас вызвали почти сразу.

В зале всё было казённо, скупо, почти обидно просто. Ни трагизма, ни пафоса — только стол, судья, бумаги, сухие вопросы. Когда распадается большая жизнь, оказывается, что государству на это нужно всего несколько официальных формулировок.

Семейные отношения прекращены.

Совместное проживание не ведётся.

Примирение невозможно.

Невозможно.

Я слышал это слово, и внутри всё сжималось. Не потому что мечтал сейчас броситься Вере в ноги. Не потому что не понимал, как далеко всё зашло. А потому что мозг упрямо не успевает за последствиями. Где-то глубоко в тебе ещё живёт иллюзия обратимости. Что всё, даже самое страшное, можно как-то отмотать, договорить, дотянуть, переждать.

Нельзя.

Вера отвечала чётко. Спокойно. Без надрыва. Я смотрел на её профиль и вспоминал, как она когда-то волновалась на родительском собрании у Матвея, как путала слова, когда у Глеба в первый раз была высокая температура, как плакала у меня на плече после похорон отца. Мне казалось, я знаю её всю. Оказывается, нет. Оказывается, в женщине, которую ты много лет считал своей опорой, может проснуться совершенно отдельная сила — не для тебя.

После заседания мы вышли в коридор снова вдвоём.

— Я отвезу тебя? — спросил я зачем-то.

Она даже не сразу поняла, о чём я.

— Нет.

— Вера…

— Не надо. Не пытайся быть приличным посреди этого.

Я посмотрел на неё.

— Я не пытаюсь. Просто…

— Просто что?

Просто хотел ещё пять минут рядом.

Просто не знал, как смотреть, как ты уезжаешь одна после суда о конце нашей семьи.

Просто хотел сделать хоть что-то не совсем подлое.

Но вслух это не говорилось.

— Ничего, — ответил я.

Она кивнула и пошла к выходу.

Я стоял и смотрел ей вслед. На ровную спину. На каблуки, которые она почти никогда не носила в обычной жизни. На то, как она не обернулась ни разу.

И вдруг с пугающей ясностью понял: я скучаю не по браку даже. Не по удобству, не по налаженному быту, не по тому, что дома меня ждали ужин и дети.

Я скучаю по ней.

По женщине, которая знала меня до костей и всё равно много лет выбирала.

По той, рядом с которой моя жизнь имела форму.

Эта мысль была как удар током.

Потому что пришла слишком поздно.

Вечером, вернувшись к Лизе, я застал её с коробкой детских вещей. Ползунки, распашонки, маленькие носки. Она что-то сортировала, раскладывала, и лицо у неё было таким сосредоточенным, что меня вдруг пробило жгучим чувством вины.

Перед ней.

Перед Верой.

Перед детьми.

Перед будущим ребёнком, которого я