Докторша. Благотворительница - Наталья Шнейдер

— Спасибо. И еще мне нужнаи плошка масла. Любого: коровьего, постного, какое найдут. Чем быстрее, тем лучше.

— А ежели заворчат, что Чистый понедельник, матушка?

Я едва удержалась, чтобы не сказать, каким противоестественным образом я заставлю отказавшего употребить это масло.

— Ответишь, что дети от поста освобождаются.

— Слушаюсь. — Он исчез за углом дома.

Я раскрыла узел, в который аптекарь завязал мои сегодняшние покупки. Обработать резиновый катетер как следует нет времени. К счастью, желудок — не кровь.

Дядька распрямился от постели мальчика, которого только что поил.

— Значит, не померещилось мне, что худо. А жаль.

— Худо, — не стала обманывать его я. — Вода из тела ушла. Не напоить — отойдет, а пить он не может.

Лука перекрестился.

— На все воля божия. — Он посмотрел на меня с надеждой. — А вдруг еще возможно что-то сделать, матушка?

— Можно провести трубку в желудок через нос. И вливать воду сколько тело примет. Если Господь сподобит, если желудок еще работает, отпоим, пока не опомнится и сам пить не сможет.

Лука не спросил «а если нет». Отставной унтер успел повидать слишком многое.

В дверь стукнули. Я взяла с пола и занесла в комнату поднос. Залила кипятком резиновую трубку, собрала и промыла шприц. Прогнала кипяток сквозь трубку несколько раз, хотя вода с самого начала была чистой.

Масло оказалось конопляным. Но в мире, где вазелина нет в принципе, хоть что-то.

Отмерить длину. От уха к крылу носа и до мечевидного отростка. Я чиркнула ногтем по резинке, отмечая. Макнула кончик импровизированного зонда в масло, стряхнула лишнее. Пристроила голову малыша себе на сгиб локтя.

— Лука Семенович. Придерживай мальца за лоб и за плечи. Горло и подбородок не трогать. Если начнет рвать, сразу поворачивай на бок.

— Слушаюсь, матушка.

Я завела зонд в ноздрю мальчику. Тот слабо дернулся — остаточный ответ на неприятное.

По нижнему носовому ходу к задней стенке глотки. Дальше самое опасное место: трубка может уйти не туда. Я повернула голову мальчика чуть вперед, прижав его подбородок к груди — так меньше шансов попасть в голосовую щель. Медленно подтолкнула. Еще чуть-чуть. И еще, пока не дошла до метки.

— Матушка, а вы откуда такое знаете? — негромко поинтересовался Лука Семенович.

Нашел время!

— Бабушка научила.

— Да неужто тогда такому дам учили?

— А ей свыше снизошло, — огрызнулась я.

Он перекрестился. Я бы тоже перекрестилась, будь свободна рука. Если я все же завела зонд в трахею, попытка вливания раствора убьет.

Конечно, если бы трубка попала в трахею, нормальный пациент бы кашлял, захлебывался воздухом — но на фоне угнетенных рефлексов это был слишком ненадежный признак, чтобы на него полагаться.

Я набрала в шприц немного воздуха. Надела на конец трубки. Приникла ухом к Николкиному животу, чуть пониже левого подреберья. Вдавила поршень.

В животе булькнуло — отчетливо, как лягушка плюхнулась.

Я потянула поршень назад. Ничего, только зонд начал сплющиваться. Чуть сдвинула трубку, попробовала еще раз. В шприц вошла капля мутной слизи. Я понюхала. Кисло.

Других способов убедиться, что зонд встал правильно, у меня не было. Я привязала его к голове полоской ткани. Ополоснула шприц, набрала раствора. Совсем немного, навскидку — не больше полкубика.

Медленно вдавила поршень. Подождала. Ребенок не дернулся, не закашлялся. Дыхание не сбилось. Еще кубик.

Я попыталась вспомнить нормативы для регидратации. Не вышло. Да какие, к черту, нормативы в спальне мальчиков сиротского приюта города Светлоярска? Не было у меня ни таблиц, ни инфузомата, ни детской реанимации или педиатра в соседней комнате, ни возможности позвать кого-то по-настоящему опытного в таких делах.

Был только мальчишка с ледяными кистями и ввалившимися глазами, резиновая трубка, шприц с раствором соли и меда да я сама с каким-никаким клиническим мышлением.

Кубик. Пауза. Два кубика. Дольше. Полшприца. Я положила ладонь под ребра малышу. Живот мягкий, не вздувается. Работает ли желудок, пошла ли вода дальше привратника — не проверить. Но по крайней мере пока не выворачивает жидкость обратно. Если привратник функционирует, если жидкость пойдет в кишечник — отпоим.

— Принимает, барыня? — громким шепотом спросил кто-то из мальчишек.

— Пока не отвергает, уже хорошо, — сказала я. — А если кому-то нечем заняться, напоите тех, кто сам не может. Видите, Лука Семенович занят пока.

За моей спиной заскрипели кровати. Пара мальчишек повзрослее сползли с тюфяков, потоптались у лавки, на которой стояли кружки с ложками.

— У каждого должна быть собственная кружка и собственная ложка, — сказала я. — Наливать ковшом из ведра.

— Как прикажете, барыня, — ответил длинный веснушчатый.

Наполнил сразу две кружки, оглядел комнату, прикинул, кому хуже. Подошел к одному из тех, что тихо лежали под одеялом, присел на корточки.

— Тимошка, — позвал негромко. — Глотни-ка водицы. Ну.

Второй, помельче, замешкался у подноса — не привык, видно, ухаживать. Встал на колени у соседней кровати, глянул на меня через плечо, ища подтверждения. Я кивнула, не отрываясь от шприца. Он осторожно зачерпнул ложкой, поднес ко рту лежащего, как мать кормит малыша. Ложку держал чуть дрожащей рукой, но твердо. Лежащий проглотил.

Кто-то из меньших всхлипнул — кажется, оттого, что страшно было смотреть. Веснушчатый, не оборачиваясь, бросил:

— Цыц, Прошка. Ну-ка утрись и иди сюда, помогать будешь. Кружку держать сумеешь?

Прошка засопел, выбрался из-под одеяла, побрел к табурету. Веснушчатый сунул ему кружку, что-то шепнул на ухо. Прошка кивнул и пошел к третьей кровати — серьезный, как солдат на посту.

Влить шприц. Подождать. Набрать раствора. Влить еще. Краем глаза я видела, как трое мальчишек, не сговариваясь, разделили комнату на участки.

Веснушчатый взял на себя двух лежачих, помельче — одного, Прошка — еще одного. Двигались тихо, чтобы не помешать мне. Украдкой оборачивались на меня, на Луку, на Николку, проверяя.

Когда одного из мальчишек стошнило, старший молча взял ведро с тряпкой, сыпанул хлорки — видимо, повторяя за Лукой, и начал убирать.

— Хороших ты парней воспитал, Лука Семенович, — сказала я негромко.

— Не я, матушка, — вздохнул дядька. — Жизнь.

Я продолжала вливать жидкость в малыша. Шприц за шприцем. Не торопясь. Потороплюсь — спровоцирую рвоту и потеряем все, что удалось влить.

Через четверть часа ничего не изменилось, только что плечо у меня затекло окончательно. Через полчаса мне показалось — именно показалось, и я запретила себе радоваться, — что