Герцоги Безумия - Саманта Ру

Жар скапливается между моих ног, и я ерзаю.

— Ты не позволишь мне вытрахать красный обратно в тебя, — тяжело дышит он, оттягивая меня от своего члена ровно настолько, чтобы я могла посмотреть ему в глаза. — Но ты можешь трогать себя. Я знаю, что можешь.

Я качаю головой, рот все еще полон члена. Это для него, не для меня, но он проводит большими пальцами по моим щекам, нежно и мягко, говоря:

— Сделай это, Вин. Не заставляй меня падать без тебя, детка.

С горящим лицом я скольжу рукой по легинсам к влажному жару, скопившемуся между ног. Я неуверенно провожу по клитору — впервые за неделю — и резко выдыхаю, почувствовав искру возбуждения, с облегчением осознавая, что это приятно.

Что я не совсем сломана.

— Вот так, — говорит он, когда я нахожу свой ритм, нежно, но уверенно касаясь пальцами. Он позволяет мне взять инициативу, откидываясь назад и наблюдая с тяжелым взглядом и расслабленной челюстью. Вечернее солнце играет на его белых волосах, поджигая их в сумерках, и он выглядит как прекрасный вампир, бледный и покрытый чернилами, которые могут сойти за клубы дыма, ползущие по его груди.

Мое сердце сжимается при виде его в таком состоянии — мука, вырезанная в линиях его лица, как если бы он был трагической мраморной статуей какой-то рушащейся цивилизации.

Это не занимает много времени, но я и не ожидала.

Оргазм накатывает волной, и он притягивает меня ближе, толкаясь в корень языка, пока я содрогаюсь и плачу, гонясь за удовольствием так же сильно, как и он. Я чувствую, как его член утолщается, затем слышу его сбитый вздох, его руки ложатся мне на щеки, чтобы удержать меня на месте. Наши глаза встречаются, когда он держит меня, чтобы принять свое извержение, его член сильно пульсирует.

Теплая соленая сперма заливает мне язык, и я подвигаюсь ближе на коленях, жадно глотая все — каждую каплю, словно могу вытянуть из него болезнь и нейтрализовать ее своим синим.

Он стягивает меня со своего излившегося члена, но не отпускает мое лицо — не до тех пор, пока я не сглатываю, и мой кадык дергается под его взглядом. Когда два его пальца тычутся мне в рот, я открываю его для него, и это так похоже на те утра, когда я смотрю, как он принимает таблетки.

— Моя девочка, — говорит он, его глаза отстраненные и затуманенные, когда он надавливает пальцами на мой язык. — Моя хорошая девочка...

Я бы очень хотела сказать, что это сняло с него напряжение, но лихорадочная вибрация все еще гудит под поверхностью. Если я чему-то и научилась, читая дневники Сая, так это тому, что это ненадолго. Вопрос в том, какими будут последствия, когда это наконец произойдет.

Я знаю, как это выяснить.

Глава 31

Реми

Все точно так же, как я помню.

В этом месте ничего не меняется. Даже в три часа ночи, когда я топаю через фойе в главную столовую, кажется, будто ничто не сдвинулось с места. За этим столом я делал уроки — или притворялся, что делаю. По этим полам я катался в носках, когда энергии было слишком много, чтобы ее можно было просто потратить. Французские двери я захлопывал после ссор с отцом так, что стекла дребезжали, как зубы. Из ящика этого стола я тырил кредитки, в этом кресле трахнул кузину Тейт, в этой туалетной комнате снюхал свою первую дорожку, а эти панели покрыл маниакальными каракулями.

Последнее, конечно же, закрасили.

Единственной комнатой в этом доме, которая постоянно менялась, была моя. Я даже не знаю, сколько мне было лет — слишком мал, чтобы помнить, может, шесть, — когда отец окончательно сдался в попытках отучить меня рисовать на стенах.

— Здесь, — сказал он, указывая на стены моей спальни. — Больше нигде в доме. Толькоздесь.

Сделка.

Все остальное в доме было безупречно чистым. Если я оставлял свитер на диване, к утру его уже убирали. Если бы Сай был здесь — а его здесь нет, — он бы наверняка выдал какую-нибудь очень глубокомысленную фразу по этому поводу, вроде:

«Лишение возможности оставить свой след в мире порождает сильное навязчивое желание портить все, что попадается на глаза».

Вероятно, он был бы прав. Это важная часть того, почему я люблю татуировки — я заставляю вселенную помнить о моем присутствии, частицы моих мыслей продолжают жить в людях, которые разлетаются во все стороны, как конфетти.

В доме темно, но я передвигаюсь по памяти, как профессионал. Проходя мимо шкафчика со спиртным, я тянусь и плавным движением хватаю хрустальный графин. Нюхаю — джин — и отпиваю, поворачиваясь к лестнице, даже не пытаясь вести себя тихо, когда топаю на второй этаж.

Одну за другой я постукиваю по фотографиям на стене, ведущей в кабинет — ужасные, чопорные, постановочные снимки. Я не смотрю на них, потому что и так знаю, что увижу. Семь лет, девять, одиннадцать, пятнадцать — весь при параде в галстуке, пустые глаза и натянутая улыбка. Единственное, что здесь не отдает отвратительным оранжевым — это табличка с поздравлением Ремингтона У. Мэддокса III с творческими успехами на двадцать пятой ежегодной выставке учеников подготовительной школы Святого Сердца.

Я салютую ей графином.

Нужная мне дверь находится в конце коридора. Она не заперта, и я прохожу внутрь без колебаний, щелкнув выключателем.

В детстве я любил отцовский кабинет, хотя сейчас уже не помню почему. Здесь не то чтобы тепло или уютно, хотя, оглядывая полки и шкафы, должен признать, что это единственная комната (кроме моей), которая выглядит обжитой.

— Какого черта ты делаешь?

Я не вздрагиваю от удивления. Я слышал шаги.

— Просто зашел в гости, — говорю я, рассеянно разглядывая полки. — Мне нравится, что тыне сделал с этим местом.

Мой отец, постукивая по телефону, выглядит откровенно не впечатленным.

— Ты понимаешь, что включил сигнализацию, подняв на уши охрану, полицию, пожарных...

— Ага. — Мой взгляд падает на грубый старинный кинжал, выставленный в стеклянной витрине. Я указываю на него. — Это что-то новенькое.

Отец хмурится и прижимает телефон к уху.

— Ложная тревога, — говорит он какому-то бедняге на другом конце провода. — Да, извините за беспокойство. Тебе сюда нельзя. — Последнее он говорит мне, но я слишком занят, разглядывая кинжал.

— Раньше его здесь не было. — Я бы заметил. Он уродлив как смертный грех, но интересный.

Отец фыркает.

— Это подарок на день рождения от твоей тети. Чего тебе надо?

Я поворачиваюсь к нему, ставя