Совсем не герой - Мари Секстон

Ник уставился на меня, явно сбитый с толку. Я не сомневался, что он высказал бы моей матери все, что о ней думает, если бы она присутствовала. Интересно, почувствовал бы я себя оправданным или смущенным?

Я сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Я напомнил себе, что разговариваю с Ником. Ником, который никогда не смеялся надо мной, не закатывал глаза и не говорил, чтобы я уже выкладывал все начистоту. Ник, который был моим единственным настоящим другом.

- Заикание появилось из-за моей матери, - сказал я, наконец. - Общепризнано, что есть причина, будь то физиологическая или психологическая. Есть некоторые споры о деталях. Я не могу говорить за других, но что касается меня, то, как оказалось, это в основном психологическая проблема.

- Я не уверен, что правильно понимаю. Должна быть физическая причина.

- Ну, вероятно, есть что-то, с чего все начинается. Но то, как долго это продолжается, во многом зависит от других факторов. Считается, что беспокойство может усугубить, а реакция слушателя может усугубить это, что, в свою очередь, вызывает еще большее беспокойство и заикание.

- Порочный круг.

- Именно так. То есть, такие вещи, как то, что официантка сосредоточена на мне, и осознание того, что она нетерпелива, могут спровоцировать это.

- Ты говоришь об официантке, но ты сказал, что это из-за твоей матери.

- Да.

- Потому что она плохо с этим справилась?

- Она хотела, чтобы я был таким, как все. Она хотела нормального сына. Не урода.

- Оуэн, я бы хотел, чтобы ты не употреблял это слово. Ты нормальный.

Я кивнул, потому что не был уверен, что смогу заговорить. На каком-то уровне я понимал, что он прав. Врожденная ампутация не означала, что я ненормальный. Заикание тоже не означало. Отец снова и снова повторял мне одно и то же: «С тобой все в порядке, сынок». Мать хотела для меня самого лучшего, но она также хотела, чтобы я спрятал отсутствующую руку, отличающую меня от других. И, пытаясь заставить меня быть «нормальным», она часто прибегала к тактике, которая казалась мне почти жестокой. И все же я не мог припомнить ни одного случая из своего детства, когда мать поощряла бы меня. Все, что она когда-либо делала, это критиковала.

- Суть в том, что это сильно зависит от человека. Но для меня самым большим раздражителем является мать. В старших классах было хуже всего, потому что она рассказывала об этом всем моим учителям, как будто она меня подставляла. И дети смеялись надо мной. А потом... - На этом я остановился. Я пока не собирался делиться этой частью своей истории. - Как бы то ни было, примерно в предпоследнем классе мы с отцом стали замечать, насколько лучше становится моя речь, когда ее нет рядом. Поступление в колледж здесь было лучшим решением, которое я когда-либо принимал. Я немного занимался логопедией, но настоящим решением было уехать подальше от мамы.

- Я даже не знаю, что на это сказать. Иисус. Твоя мама, похоже, та еще красотка.

Я пожал плечами.

- Что я-я-я могу сделать? Она моя мама.

КАК будто, говоря о своей матери, я вызвал ее. Всего через два дня позвонили родители.

Сначала на линии был только отец.

- Мы сто лет ничего о тебе не слышали, сынок. Мы скучаем по тебе.

Я задумался, было ли его «мы» намеренным или случайным.

- Я тоже скучаю по тебе, папа.

- Как там в Колорадо?

- Хорошо.

- Как дела на работе?

- Примерно так же.

- Ну же, давай. Не надо давать коротких ответов. Наверняка ты можешь рассказать мне что-нибудь интересное.

Я поймал себя на том, что улыбаюсь, радуясь возможности поделиться своими новостями.

- Я учусь играть на фортепиано.

- В самом деле? Что привело к этому?

- Ну, у меня есть друг, Ник, и его сестра уговорила меня брать с ней уроки.

- О нет, - поддразнил он. - Какая-то девушка уговорила тебя, да? По-моему, похоже на любовь.

- На самом деле все не так. - Забавно, что мне это даже в голову не приходило. Я был слишком сосредоточен на Нике. - У нее тоже врожденная ампутация руки.

Он на секунду замолчал, обдумывая это.

- Ну, будь я проклят, - сказал он, наконец. - Это, должно быть, потрясающее зрелище.

- Думаю, что в декабре мы выступим с сольным концертом.

- Самое подходящее время. Мы с твоей мамой думали о том, чтобы навестить тебя перед Рождеством.

В мгновение ока счастье от разговора с ним испарилось и развеялось, как пепел на ветру в Колорадо.

- Зачем?

- Ну…

Его прервал щелчок, когда кто-то набрал вторую трубку, а затем мама спросила:

- Оуэн?

Я не торопился отвечать, надеясь, что смогу держать язык за зубами.

- Привет, мам.

- Не думаю, что ты приедешь на День благодарения.

- Н-нет, наверное, нет. - Я не проводил каникулы с мамой четыре года. Я не собирался начинать все сначала.

- По крайней мере, ты мог бы позвонить и сказать мне.

- Прости.

Она вздохнула, и внезапный громкий выдох позволил мне отчетливо увидеть ее лицо, ее брови, изогнутые буквой «V» над глазами, неодобрительно поджатые губы.

- Соседи спрашивают, знаешь ли, и я вынуждена говорить им, что мой собственный сын не хочет возвращаться домой.

- Трудно выкроить свободное время во время праздников, - сказал отец, приходя мне на помощь. - И мы все равно будем там в декабре, Вэл, так что у него нет причин тратить свое время. В какой день твой концерт, Оуэн?

Мне удалось сдержать стон, но я знал, что за этим последует. Моя мать была как ищейка, вынюхивающая все, что могло меня унизить. Любой намек на то, что я могу в чем-то потерпеть неудачу и опозориться еще больше.

- Какой концерт? - спросила она.

- Оуэн учится играть на пианино. - Мне стало интересно, стояли ли они в одной комнате, прижав телефоны к ушам, лицом друг к другу на кухне, пока мы разговаривали, или отец был в другом конце дома, избегая ее, как делал всегда я.

Моя мать фыркнула.

- Только одной рукой?

- Он занимается с девочкой, у которой такой же врожденный дефект.

- Это врожденная ампутация, - сказал я, услышав голос Ника в своей голове.

- Мы знаем, Оуэн, - сказала