Ошибка, которая лишила меня всего - Оксана Лебедь

— Кирилл, милый, — голос звучит слишком мягко, будто она гладит по голове. — Ты едешь домой? Заедь, пожалуйста, в магазин. У нас закончился хлеб… и памперсы для Кристины. Ты ведь помнишь, какие мы обычно берём?

Я едва не выжимаю тормоз до пола. Машина дёргается, сзади кто-то сигналит.

— Что ты несёшь?.. — шепчу, чувствуя, как пересыхает во рту. — Рита, где Мария?

— Ну ты и смешной, — говорит она, тихо смеясь, и в этом смехе что-то неестественное, чужое. — Какая ещё Рита? Я твоя жена, Кирилл. У нас дочка, ты что, забыл? Ты всегда всё забываешь. Ты же должен заботиться о нас. Купи хлеб и памперсы.

— Послушай, — я стараюсь говорить ровно, не повышая голос, чтобы не спровоцировать её. — Я… я заеду. Хорошо? Только не трогай Марию и Кристину.

— Ну что ты такое говоришь, — раздражённо отвечает она. — Ты всё ещё злишься на меня за то, что я ушла тогда? Но я ведь вернулась, Кирилл. Мы теперь вместе, как и должно быть. Пора уже забыть прошлое и радоваться что мы вместе и у нас снова все хорошо.

Связь трещит, и мне кажется, что на фоне слышно плачь Кристины или Марии. Я не уверен.

— Я скоро буду, — говорю тихо, боясь сорваться, и сбрасываю звонок.

В голове будто раскалённая проволока. Полиция? Поздно. Объясни им сейчас, что бывшая любовница с поддельным именем захватила твою семью, что у неё бред, мания, и она думает, будто ты её муж. Они не успеют. Никто не успеет. Да еще и примут меня за сумасшедшего.

Если она в таком состоянии — одно неверное движение, один крик… и всё может кончиться ужасно. Нужно делать все так как хочет Рита и тогда возможно… точно все будет хорошо.

Я сворачиваю к магазину. Не помню, как выхожу, не помню, как беру тележку. Автоматически хватаю первое, что попадается: хлеб, упаковку памперсов — не тот размер, не та марка, неважно. Главное — не вызвать у Риты подозрения. Пусть думает, что я играю по её правилам.

На кассе кассир что-то говорит, улыбается, просит карту, но я не слышу. В ушах пульсирует только одно: «Держись Мария, все будет хорошо. Я скоро приеду».

Пакет с хлебом и памперсами жмётся в руке, когда я влетаю в подъезд. Лифт приезжает быстро, но движение стрелки вверх — мучительно медленное. Каждая секунда превращается в пытку. Панель с цифрами дрожит перед глазами. Стены сжимаются и давят на меня. Становится душно. Пальцы липнут к пакету, к ключам. Пот катится по спине, сердце гулко долбит в висках. Шестой… седьмой… восьмой этаж.

Лифт останавливается. Звук двери кажется оглушительным.

Подхожу к двери квартиры. Смотрю на неё несколько секунд, не в силах вдохнуть. Вслушиваюсь в тишину. Вставляю ключ в замок. Металл звенит в замке, будто всё внутри меня щёлкнуло вместе с ним.

Щелчок. Тихий, но смертельно громкий для меня лично. Я не знаю что происходит за этой дверью, не знаю чего ждать и как вести себя.

19

Я толкаю дверь. Она поддаётся слишком легко — будто меня здесь ждали.

В квартире тихо. Неестественно тихо. Ни звука телевизора, ни шагов, ни дыхания. Гробовая тишина. Только слабый запах еды — тёплый, домашний, но от него почему-то холодеет внутри.

Я делаю шаг внутрь. Коридор тот же, но воздух другой — плотный, как перед грозой.

Оглядываюсь: всё на своих местах, только обувь у двери стоит иначе, чем обычно.

Сердце колотится, пальцы сжимают пакет.

— Кирилл! — раздаётся женский голос, звонкий, радостный.

Я едва не роняю пакет. Из кухни выбегает Рита. Волосы собраны в неряшливый пучок, выбившиеся пряди липнут к щеке.

На ней — платье Марии. То самое, голубое, которое она надевала на выписку из роддома.

Рита улыбается широко, по-домашнему, как будто всё совершенно нормально.

— Ты пришёл! — она, не давая мне слова сказать, подбегает и целует меня в щёку.

От её прикосновения по коже пробегает холодок. — Молодец, не забыл, — она берёт у меня из рук пакет, вытаскивает хлеб и памперсы, рассматривает, как будто оценивает мою «заботу».

Я стою, не двигаясь. Всё вокруг кажется сюрреалистичным: свет из кухни, запах тушёного мяса, Рита в платье моей жены. Мозг цепляется за каждую мелочь, лишь бы не задать главный вопрос. Где Мария? Где Кристина?

Я молчу, понимаю: если она окончательно поехала, любое слово может стать спусковым крючком.

Пока она спокойна — это хорошо. Пусть так и будет.

— Ты, конечно, опять перепутал размер, — говорит она мягко, хлопая глазами, как ребёнок, которого застали за шалостью. — Но ничего страшного. Потом вместе пойдём гулять с Кристиной и купим нужный. Правда?

Она говорит это с такой уверенной нежностью, будто верит в каждое слово. Как будто она и есть Мария.

Сглатываю, чувствуя, как спина покрывается потом. Она действительно верит, что она моя жена или так хорошо притворяется? Рита полностью стала Марией — даже голос, даже манеры изменились.

— А теперь иди мой руки, — говорит она, и в голосе уже нет просьбы, только твёрдая, ласковая команда. — И разденься. Я приготовила обед для своего любимого мужа.

Она уходит на кухню, её босые ноги мелькают по полу. Я стою в коридоре, глядя на закрытую дверь кухни, не в силах пошевелиться. Где-то в глубине квартиры что-то скрипит. Тихо. Едва слышно.

В этом доме больше нет реальности. Есть только Рита. И её безумие, в которое я теперь вошёл сам. Я сам привел ее в этот дом и только я должен ее выгнать.

С усилием стаскиваю куртку, стараясь не смотреть в сторону кухни. Тело тяжелое, словно налилось свинцом. Рита что-то напевает вполголоса, звенит посудой — звук ножа о тарелку, тихий смех. Я двигаюсь почти неслышно, шаг за шагом, мимо коридора — к комнатам.

Сначала — детская. Я осторожно приоткрываю дверь. Кроватка аккуратно застелена, игрушки выстроены в ряд. Но Кристины нет. Ни следа. Тишина, такая что звенит в ушах.

Сердце колотится сильнее, дыхание сбивается. Я оглядываюсь через плечо — Рита всё ещё на кухне, слышу её голос.

— Кирилл, ты скоро?

— Сейчас, — выдавливаю я, стараясь чтобы голос не дрожал. — Только переоденусь.

Двигаюсь дальше. Спальня. Наша спальня с Марией. Дверь приоткрыта, и первое, что бросается в глаза — беспорядок. На полу одежда, простыня свисает с кровати, шторы наполовину сорваны. Я делаю шаг внутрь, и сердце будто сжимает в кулак: на ковре валяются осколки вазы — той самой, которую нам подарили на свадьбу.