Ведьмы кениграйха - Анна Ланг

— Почему ты одна? У тебя совсем никого нет, из взрослых?

— Мы жили с бабушкой в деревне, знаешь, в одной из тех деревенек, куда ездят на вакации богатые горожане летом, водят своих болонок по нашим лугам, пугаются коров, едят яблоки и пьют пиво в таверне, а жители и рады принимать городские семьи на постой, ведь в зиму каждая лишняя монетка пригодится.

Бабушка была травницей, мы жили с ней в маленьком домике на окраине одной деревеньки. К ней ходили жители со всего округа, бабушка помогала людям, да что там, она и коров, и коз лечила.

Однажды Вильда, дочка старосты, зачала дитя во грехе, и пришла к бабушке, чтобы убить младенца. Бабушка, конечно же, отказалась, а та пошла к какой — то травнице из соседней деревни. И у Вильды умер не только ребеночек во чреве, но и она сама. Семья девушки обвинила во всем бабушку, мол, злобная ведьма вытравила младенца.

В тот год на деревню обрушилась страшная засуха, случился недород, погибла вся рожь. Нас обвинили во всем, и в непогоде тоже. Мы сбежали в город. Мне иногда не хватает полей, просторов, не хватает лугов, пахнущих травами, не хватает леса, где ты знаешь каждый сучок, каждое дерево, каждую травку. А недавно… бабушка погибла под бомбежками, квартирная хозяйка выгнала меня взашей.

— А мать, почему ты осталась без матери?

— Моя мама … она сбежала с заезжим коммивояжером, когда мне было 2 года. Она никогда не хотела работать, ходила на все ярмарки, праздники, на все танцы на площади. Этот заезжий пообещал ей золотые горы, она бросила меня на бабушку, написала короткую записку и сбежала. С тех пор мы о ней ничего не знали. Мама всегда искала лучшей жизни, говорила, что не хочет прозябать среди деревенской нищеты. Бабушка говорила, что мать зачала меня от какого — то аристократа, но семья отца и слушать не хотела о незаконнорожденном ребенке. Если бы у мамы появился мальчик, может, они отнеслись бы к ребенку с большей благосклонностью. Дедушка … бабушка никогда не говорила о нем.

— Все, девочка моя, твои тяготы закончились. Теперь ты в безопасности. Давай — ка спать, — неуклюже подбодрил Лили Лелек. Аптекаря растрогала история девушки, и он пообещал себе, что постарается сберечь Лили от опасностей квартала.

— Завтра я схожу в лес, травок набрать.

— Спи уже, малявка.

Ночью впервые за долгое время Лили приснилась улыбающаяся бабушка.

Глава 17

Лили проснулась от заунывного пения, странного, пробирающего до костей. Девушка привела в порядок комнатку и спустилась вниз.

“Отец милосердия, обитающий в высотах, по великой милости Своей пусть с состраданием вспомнит Он благочестивых, прямодушных и непорочных — все общины святых, отдавших свои жизни во имя освящения Имени Его.”

Вокруг необычного мужчины собрались старухи, кто — то в кружевной шали, кто — то в балахонистых черных платьях, они подпевали этой молитве. Лили вслушивались в тихие простые слова, доходящие до самого сердца, и в ее душу медленно проникал покой.

На первом этаже, на маленькой чистой кухоньке худая, прямая как палка и строгая женщина варила кофе на чугунной плите. Лили почувствовала, как по комнате плывет запах, который она ни с чем не спутает. Кофе. Настоящий. Девушка голодно сглотнула.

— Доброе утро! Проснулась? Завтракать будешь? — женщина добродушно улыбнулась Лили.

— Здравствуйте! Вы, наверное, Ансельма? А я…

— Знаю, знаю, ты Лили, новая помощница господина аптекаря. Теперь господин Лелек не будет мне душу мотать, то мензурку ему разбила, то травяной сбор перепутала. Да что мы разговоры разговариваем, садись есть.

Ансельма поставила перед Лили тарелку с черным хлебом, тонкие ломтики сыра, и кофе, который пах кофе, а не цикорием. Лили пригубила божественный напиток.

— Сейчас почти нигде не найдешь кофе, а заменители это совсем не то.

— У господина аптекаря связи, — заметила помощница. — Ты пей, пей.

Ансельма подметила и внимательный взгляд Лили — окна аптеки выходили на площадь. Девушка продолжала наблюдать за женщинами.

— Они молятся об усопших.

Вдруг одна женщина рухнула, как подкошенная, группка ее товарок, похожих на больших ворон, загомонила, запричитала. Над упавшей женщиной склонился и священник. Лили выбежала на улицу, желая помочь несчастной. Девушка случайно толкнула чашечку, разлив напиток.

— А кофе — то разлила, кофе, никакого уважения к благородному напитку. И не позавтракала.

Лили подбежала к пострадавшей и отметила, что кожа упавшей пожилой женщины отливала желтизной, сухие, похожие на птичьи, руки, дрожали.

— Пойдемте в дом, — Лили повела пожилую женщину в аптеку, ей очень не нравился нездоровый цвет лица у старушки.

Ансельма поставила перед гостьей стакан воды.

— Как вы себя чувствуете? Что говорит ваш лекарь?

— Дочка, дочка, мой дохтур все никак не может мне сказать, что со мной. Прописал пиявок, но от них только хуже стало. И так кушать хочется, а я не могу… так больно кушать, милая.

Лили гладила пожилую женщину по волосам, а в ее голове звучал бабушкин голос:

"Болиголов, чистотел, цветы картофеля, ореховая настойка… это рак, Лили. Эти отвары нужно принимать в малых дозах. Помни, девочка, в малых. И без молитвы тоже не обойдешься. Эту хворь можно излечить, если вовремя схватиться"

— Вернётся Лелек, — подумала девушка, — нужно будет попросить его выписать рецепт.

Так у Лили появилась первая пациентка, и началась ее жизнь в квартале, окружённом стеной. Скоро все жители города перезнакомились с девушкой, и нередко шли за советами именно к ней.

Лили привыкла к комендантскому часу, к стражам порядка, привыкла к печатям и аусвайсам, и почти не слышала ни про бомбежки, ни про войну, ни про наступление противников кениграйха.

* * *

Прошел почти год, с тех пор, как Лили поселилась в закрытом городе. Девушке исполнилось семнадцать с половиной лет, она обрела дом и какую — то уверенность в завтрашнем дне. За стенами квартала шла война, бомбили города — отзвуки бомбежек лишь доносились глухими отзвуками в закрытом квартале. Шли бои. Люди, выходившие из города на работу, с каждым днём получали все меньше за свою службу, с каждым днём придирки гвардии становились все больше, а цены росли как на дрожжах, даже на самое необходимое.

Лили видела, как жители постепенно отказывались от всего, лишались привычных простых развлечений, лишались неотъемлемых гражданских прав. Но обитатели квартала смирялись и продолжали бороться за хлеб насущный, за призрачную возможность выбраться из закрытого